Вильгельмина Ѳедоровна.
Да!… Сегодня Владимiръ Иванычъ, какъ я поѣхала къ вамъ, подалъ мнѣ газету и говоритъ: «Покажи этотъ нумеръ Марьѣ Сергѣевнѣ; врядъ-ли не про нее тутъ написано!» Я и захватила ее съ собою (подаетъ Марьѣ Сергѣевнѣ газету). Въ этомъ вотъ столбцѣ напечатано это!… (показываетъ ей на одно мѣсто въ газетѣ).
Марья Сергѣевна (начинаетъ неумѣло и вслухъ читать).
Мы сегодня лучъ нашего фонаря наведемъ во внутренность одного изъ петербургскихъ домовъ, въ небольшую, но мило убранную квартиру; въ ней сидитъ съ кроткими чертами лица женщина; противъ нея помѣщается уже знакомый нашему читателю г. Подстегинъ. Видно, что бѣдная женщина преисполнена любви и нѣжности къ нему, но г. Подстегинъ мраченъ и озабоченъ. Вдругъ раздается звонокъ. Г. Подстегинъ проворно встаетъ съ своего стула и выходитъ въ зало. Тамъ стоятъ какихъ-то двое неизвѣстныхъ господъ; они сначала почтительно кланяются г. Подстегину; а потомъ начинаютъ cъ нимъ шептаться. Въ результатѣ этого совѣщанiя было то, что когда г. Подстегинъ проводилъ своихъ гостей и снова возвратился къ своей собесѣдницѣ, то подалъ ей на триста тысячъ акцiи Калишинскаго акцiонернаго общества. «Ангелъ мой, говоритъ онъ ей: побереги эти деньги до завтра въ своей шифоньеркѣ!» (останавливаясь читать и качая головою). Да!… Это такъ!… Да! Правда!
Вильгельмина Ѳедоровна (стремительно).
Правда это, значитъ?
Марья Сергѣевна.
Совершенная правда!… Два дня потомъ лежали у меня эти деньги! вечеромъ онъ обыкновенно поздно отъ меня уѣзжалъ, побоялся ихъ взять съ собою; а на другой день ему что-то нельзя было заѣхать за ними; онъ и пишетъ мнѣ: «Мари, будь весь день дома, не выходи никуда и постереги мои триста тысячъ!» Такъ я и стерегла ихъ: цѣлый день все у шифоньерки сидѣла!
Вильгельмина Ѳедоровна (съ вспыхнувшимъ отъ радости лицомъ).
А у васъ цѣла эта записочка?