Мы вышли и сели в экипаж. Дмитрий Дмитрич упросил меня сесть с ним.
- Фу, - произнес он, как бы человек, вырвавшийся из тюрьмы на свежий воздух.
- Что такое с Доминикой Николаевной? - спросил я.
Дмитрий Дмитрич пожал плечами.
- Вы видели? - отвечал он мне больше вопросом. - Подобные сцены, продолжал он с расстановкой и грустно-насмешливым голосом, - она делает мне на бале, на рауте, при двухстах, трехстах человек...
- Зато какую она к вам искреннюю дружбу питает!
- Mais, mon cher! [Но, мой дорогой! (фр.).] - воскликнул Дмитрий Дмитрич. - Дружба, я полагаю, все-таки должна выражаться со стороны женщин скорей самоотвержением, чем тиранией. Она, наконец, хочет войти во весь порядок моей жизни, заставить там меня пить чай или нет, держать в доме таких людей, а не других; этого нельзя. Назар! - крикнул он затем сладким голосом. - Дай мне сигару!
Назар, сидевший на козлах рядом с кучером, вынул из-за пазухи сигару, сам закурил ее и подал барину. Дмитрий Дмитрич взял и с наслаждением стал попыхивать из нее дымом.
- У человека вашего физиономия совсем не русская! - заметил я ему.
- Да, il est... je ne sais pas pour sur... [Он... я не знаю точно... (фр.).] армянин, или грузин, или черкес - не знаю... но превосходный человек... чудо... это мой эконом, нянька, мамка моя! - И затем Дмитрий Дмитрич опять стал с наслаждением попыхивать.