- И вы извольте спать сию же минуту, - прибавила она тем же повелительным голосом Имшину; лицо ее горело при этом, ноздри раздувались, большая артерия на шейке заметно билась. - Сию же секунду! - прибавила она и начала своею слабою ручкою теребить его за плечо, как бы затем, чтобы сделать ему больно.
- Поди, отвяжись! Навязалась! - проговорил он пьяным голосом.
- Я вам навязалась, я? - говорила Марья Николаевна - терпения ее уж больше не хватало. - Низкий вы, подлый человек после этого!
- Я бью по роже, кто мне так говорит, - воскликнул Имшин и толкнул бедную женщину в грудь.
Марья Николаевна хоть бы бровью в эту минуту пошевелила.
- Ничего; теперь все уж кончено. Я вас больше не люблю, а презираю, проговорила она, вышла из этапа и в своей повозочке уехала обратно в город.
История моя кончена. Имшина, как рассказывали впоследствии, там уж в Сибири сами товарищи-арестанты, за его буйный характер, бросили живым в саловаренный котел. Марья же Николаевна... но я был бы сочинителем самых лживых повестей, если б сказал, что она умерла от своей несчастной любви; напротив, натура ее была гораздо лучшего закалу: она даже полюбила впоследствии другого человека, гораздо более достойного, и полюбила с тем же пылом страсти.
- Господи, что мне нравилось в этом Имшине, - решительно не знаю!.. часто восклицала она.
- Стало быть, и героиня ваша лгунья? - заметят мне, может быть, читательницы.
Когда она любила, она не лгала, и ей честь делает, что не скрывала потом и того презрения, которое питала к тому же человеку. За будущее никто не может поручиться: смеем вас заверить, что сам пламенный Ромео покраснел бы до конца ушей своих или взбесился бы донельзя, если бы ему напомнили, буква в букву, те слова, которые он расточал своей божественной Юлии, стоя перед ее балконом, особенно если бы жестокие родители не разлучили их, а женили!