- И что же? - спросил я.
- Ничего, побранились, - отвечала старуха; и потом, вдруг переменив насмешливое выражение на грустное, произнесла печальным голосом: Тетенька-то твоя, батюшка, Марья Николавна, померла.
- Какая тетенька Марья Николавна? - спросил я.
- Ой, да Ометкина-то, чтой-то в Питере-то всех перезабыл.
- Ну, баушка, провралась, такой тетки у меня не бывало, - проговорил я.
- На, аль взаправду это не тебе тетка-то? Так, так, так!.. Николаю Егорычу Бекасову, вот ведь чья она тетка-то, - вывернулась старуха. Похороны, сударь, были богатеющие, совершали, как должно, не жалеючи денег. Что было этого духовенства, что этой нищей братии!.. - продолжала она, поджимая руки и приготовляясь, кажется, к длинному рассказу. Но в это время из соседней комнаты послышался треск и закричал сиплый голос:
- Пусти меня, кто меня смеет вязать. Ванька... хозяин мой... подлец, дай водки! Пусти меня... - и снова треск.
- Успокойте себя, Владимир Васильич, просим вас покорнейше, сусните хоть немножко, право слово, вам легче будет! - отвечал фистулой другой голос.
- Легче? Легости мне не надо. Я, значит, гуляю, а ты подлец - вот весь мой разговор с тобой, и кончено! - произнес сиплый голос и потом запел:
Гусар, на саблю опираясь,