- Что ж он, загулял там? - спросил я.
- Бог знает, сударь, как сказать, хозяева ли обижали или сам себя не поберег, - отвечала старушка.
Старик горько улыбнулся и перебил жену:
- Он еще с детства себя не берег, оттого, что в баловстве родился и вырос; другие промышленники по этому же делу, еще в мальчиках живши, в дома присылают, а наш все из дому пишет да требует: посылали, посылали, наконец, сами в разоренье пришли. А тут слышим, что по таким делам пошел, что, пожалуй, и в острог попадет. Стали писать и звать, так только через два года явился: пришел наг и бос. Обули, одели, думая, что в наших глазах исправленье будет, а вместо того с первой же недели потащил все из дому в кабак...
С каждым словом в голосе старика слышалось более и более строгости, а на глазах старушки навернулись слезы.
- Чьих же вы господ были? - спросил я, чтобы прекратить этот, видимо, тяжелый для них разговор.
- Господ мы были: госпожи гоф-интенданши Пасмуровой, - отвечал слепец внушительно.
- Гоф-интендантши Пасмуровой, - повторил я, припоминая, что мне еще матушка рассказывала что-то такое о гоф-интендантше Пасмуровой как о большой, по-тогдашнему, барыне.
- Ваша госпожа была здесь довольно знатное и известное лицо? - сказал я.
При этом вопросе лицо старика окончательно просветлело.