- Вам, видно, было очень весело у ваших новых знакомых; вы обедали там и оставались потом целый день! - сказала она.
Обо всем этом ей сообщил капитан, следивший, видно, за каждым шагом молодого смотрителя.
- Да, я там обедал, - отвечал Калинович совершенно спокойным и равнодушным тоном.
- А я и не знал! - воскликнул Петр Михайлыч. - Каков же обед был? скажите вы нам... Я думаю, генеральский: у них, говорят, все больше на серебре подается.
- Обед был очень хорош, - отвечал Калинович.
- Воображаю! - произнесла презрительным тоном Настенька.
Слова Калиновича выводили ее окончательно из терпения. "Как этот гордый и великий человек (в последнем она тоже не сомневалась), этот гордый человек так мелочен, что в восторге от приглашения какого-нибудь глупого, напыщенного генеральского дома?" - думала она и дала себе слово показывать ему невниманье и презренье, что, может быть, и исполнила бы, если б Калинович показал хотя маленькое раскаяние и сознание своей вины; но он, напротив, сам еще больше надулся и в продолжение целого дня не отнесся к Настеньке ни словом, ни взглядом, понятным для нее, и принял тот холодно-вежливый тон, которого она больше всего боялась и не любила в нем. При подобной борьбе, конечно, всегда уступит тот, кто добрее и больше любит. Вечером, после ужина, Настенька не в состоянии была долее себя выдерживать и сказала Калиновичу:
- Вы же виноваты и вы же на меня сердитесь!
- На капризных я сам капризен, - отвечал он и ушел домой.
Настенька, оставшись одна, залилась горькими слезами: "Господи, что это за человек!" - воскликнула она. Это было выше сил ее и понимания.