- Неужели же я делала это нарочно, с умыслом? - спросила она.
- Не нарочно, а под влиянием этой несносной ревности, от которой мне спасенья нет.
- Ах, нет, Жак! Я не ревную тебя. Это не ревность, а любовь.
- Любовь! - воскликнул Калинович. - Любовь не дает же права вязать человека по рукам и по ногам. Я знакомлюсь с князем - вы мне делаете сцену; я имел несчастье, против вашего желания, отобедать у генеральши - новая история! Наконец, затевают литературный вечер - и вы, без всякого такта, едете туда и держите себя как только можно неприлично. Я, по своим целям, могу познакомиться с двадцатью подобными князьями и генеральшами, буду, наконец, волочиться за кривобокой Полиной и все-таки останусь для вас тем же, чем был. Вы очень хорошо должны понимать, что, по нашим отношениям, мы слишком крепко связаны. Я отвечаю за вас моею совестью и честью, не признать которых во мне вы по сю пору не имеете еще никакого права.
Эти последние слова совершенно успокоили Настеньку.
- Ну, прости меня; я виновата! - сказала она, беря Калиновича за руку.
- Я не обвиняю вас, а только прошу не становиться мне беспрерывно поперек дороги. Мне и без того трудно пробираться хоть сколько-нибудь вперед.
- Я не буду больше, - отвечала Настенька и поцеловала у Калиновича руку.
Почти каждая размолвка между ними принимала такой оборот, что Настенька из обвиняющей делалась обвиняемой.