- Значит, ваше превосходительство, сегодня и получить можно? - спросил тот.
- Можете-с, и прокутить даже можете сегодня, - прибавил директор с веселостью, не совсем свойственною его наружности и сану.
Старик оскалился своим огромным ртом.
- Чего доброго, ваше превосходительство! Дело мое молодое; по пословице: "Седина в бороду, а бес в ребро". До свиданья, ваше превосходительство, - говорил он, униженно раскланиваясь.
- До свиданья, - повторил директор и еще раз пожал ему руку.
Старик ушел. Что-то вроде насмешливой гримасы промелькнуло на лице чиновника в мундире. Директор между тем вежливо, но серьезно пригласил движением руки даму отойти с ним подальше к окну. Та подошла и начала говорить тихо: видно было, что слова у ней прерывались в горле и дыхание захватывало: "Mon mari... mes enfants..."[94] - слышалось Калиновичу. Директор, слушая ее, пожимал только плечами.
- Que puis-je faire, madame?[95] - воскликнул он и продолжал, прижимая даже руку к сердцу. - Если б ваш муж был мой сын, если б, наконец, я сам лично был в его положении - и в таком случае ничего бы не мог и не захотел сделать.
Смертная бледность покрыла лицо молодой дамы.
- У нас есть своя правда, своя юридическая совесть, - продолжал директор. - Между политическими преступниками есть благороднейшие люди; их участь оплакивают; но все-таки казнят, потому что юридически они виноваты.
Тупо и бессмысленно взглянула на него при этих словах бедная женщина.