Калинович опять покачал головой.
- Ну зачем это? Он любит тебя... - проговорил он.
- Может быть, - возразила Настенька, вздохнув, - но только ужасно какой упрямый человек! Вообрази себе: при отъезде моем он ни в чем не хотел мне помочь, так что я решительно обо всем сама должна была хлопотать. Во-первых, денег надо было достать. Я очень хорошо знала, что у тебя их мало, и вдруг я приеду без ничего... Имение решилась заложить, отцу сказала - он позволил; однако, говорят, скоро этого нельзя сделать. "Господи, думаю, что ж мне делать?" А на сердце между тем так накипело, что не жить - не быть, а ехать к тебе. Придумала занять у почтмейстера и вот, душа моя, видела скупого человека - ужас! Целую неделю я каждый день к нему ездила. Решился, наконец, за какие-то страшные проценты... после мне уж растолковали. Выхлопотала я, наконец, все эти бумаги. Румянцев, спасибо, все помогал, его уж все посылала. Привожу их к нему, стал он деньги отсчитывать и, представь себе, дрожит, слезы на глазах: "Не обманите, говорит, меня!" - просто плачет.
Проговорив это. Настенька утомилась и задумалась.
- Потом прощанья эти, расставанья начались, - снова продолжала она. Отца уж только тем и утешала, что обещала к нему осенью непременно приехать вместе с тобой. И, пожалуйста, друг мой, поедем... Это будет единственным для меня утешением в моем эгоистическом поступке.
Калинович думал.
- Как же ты ехала? Неужели даже без девушки? - спросил он, как бы желая переменить разговор и не отвечая на последние слова Настеньки.
- Да... Из города, впрочем, я выехала с одной помещицей, - отвечала она, - дура ужасная, и - можешь вообразить мое нетерпение скорей доехать, а она боится: как темно, так останавливаемся ночевать, не едем... Мне кусок в горло нейдет, а она ест, как корова... храпит. Потом у нас колесо сломалось; извозчик нам нагрубил, и в Москве, наконец, я решительно осталась одна-одинехонька. Никого не знаю - ужас! Поехала, однако, на железную дорогу; там хотела сэкономничать, взяла в третьем классе - и, представь себе, очутилась решительно между мужиками: от тулупов воняет; а тут еще пьяный какой-то навязался, - начал со мной куртизанить. Ночь наступила... ужас, я тебе говорю. Когда здесь вышла из вагона, так просто перекрестилась. "Господи, думаю, неужели теперь я не одна и увижу его, моего друга, моего ангела!" Ох, как я тебя люблю!
Говоря последние слова, Настенька обвила Калиновича руками и прижалась к его груди. Он поцеловал ее в раздумье.
- Нет, так любить невозможно! - проговорил он.