- Нас звали, тетушка, на дворянский бал.
- Да что, Павел Васильич, с ума, что ли, вы сошли, помешались, что ли, вы совсем с своей благоверной-то? Царица небесная! Не позволю вам этого сделать, не позволю срамить вам нашего семейства! Извольте сейчас раздеваться и остаться при матери, и жену не пускайте. Что такое? На что это похоже? Вы, пожалуй, и на похороны-то цыганский табор приведете - цыгане этакие... фигуранты! Только по балам ездить! Проюрдонитесь еще, по миру пойдете! Много отвалили за женушкой-то? В кулаке, я думаю, все приданое унесешь! Не смейте, сударь, ездить!
Старуха в это время застонала.
- Матушка моя! Голубушка! И ты мучишься - как не мучиться, видя этакую неблагодарность и бесстыдство! Мое не такое здоровье, да и то в груди закололо.
В это время в комнату вошла совсем одетая Юлия. Увидев тетку, она нахмурила брови и даже не поклонилась ей, но обратилась к мужу.
- Что ж? Поедем, пора!
Павел решительно не знал, что делать. Перепетуя Петровна вся вспыхнула.
- Нет, не пора и не может быть пора, потому что у него мать умирает.
Юлия сделала гримасу и продолжала натягивать французские перчатки.
- Велите подавать лошадей, - сказала она стоявшей тут горничной.