- Ну, душка моя, - продолжал Масуров, ласкаясь к жене, - скажи, простила меня? Дай ручку поцеловать!
Лизавета Васильевна, кажется, мало верила в раскаяние своего мужа.
- Пустой ты человек! - сказала она, отнимая у него свою руку.
- Лизочка, душка моя! Ну, дай хоть мизинчик поцеловать! Хочешь, я встану на колени? - И он действительно встал перед женой на колени. - Павел Васильич, попросите Лизу, чтобы она дала мне ручку.
Павел молчал; ему, видимо, неприятна была эта сцена. Лизавета Васильевна глядела на мужа с чувством сожаления, очень похожим на презрение, но подала ему руку, которую тот звонко поцеловал.
- Важно! Гуляй теперь: жена простила! - вскричал Масуров, поднявшись на ноги и потирая руки. - Ну, теперь, душка, вели же нам подать хересок и закусить... О милашка! Славная у меня, черт возьми, жена! - продолжал он, глядя на уходящую Лизавету Васильевну. - Я ведь ее очень люблю, даже побаиваюсь.
- Вам нужно поосторожнее издерживать деньги, - начал Павел, когда сестра ушла, - вы небогатый и семейный человек.
- Да ведь, братец, я, ей-богу, даже очень скуп: спросите хоть жену; вчера вот только, черт ее знает, как-то промахнулся. Впрочем, что ж такое? У меня еще прекрасное состояние: в Орловской губернии полтораста отлично устроенных душ, одни сады дают пять тысяч годового дохода.
- Мне сестра говорила, - возразил Павел, не могши снести этой лжи, что у вас имение осталось только в здешней губернии.
- Вот пустяки-то, так уж пустяки! - вскричал Масуров, нисколько не сконфузившись. - Верьте ей: она ужасная притворщица!