Я отказался.
- Вы знаете: я с этими господами, которые, помните, упрятали меня в острог, порасквитался немного: одного, милостию божией, причислили к запасным войскам, а господина полицеймейстера и совсем по шапке турнули... Он, полячишка, чересчур уж не скрывал своей любви к родине, - тараторил Рухнев.
- И все это вы устроили? - спросил я.
- Отчасти! - отвечал он хвастливо. - Я в подобных случаях ни у кого еще в долгу не оставался!..
- А сами вы оправданы судом? - кольнул я его.
- Оправдан, если хотите, - отвечал Рухнев уж скороговоркой, - но подвергнут там... этому нашему великомудрому изречению: Оставить в подозрении.
- На службу поэтому вы поступить не можете! - продолжал я язвить его.
- Разумеется, - воскликнул он, - но я об этом нисколько и не жалею: нынче столько открылось частных и общественных деятельностей, что всякий неглупый человек может не бояться, что он умрет с голоду!.. Я в новых учреждениях имею даже не одно, а несколько мест...
В это время густо шедшая толпа разделила нас, и я видел только, что Рухнев, приветливо кивнув мне головой, завернул в палкинский трактир, я же невольно подумал про себя: "Ну, не поздравляю эти общественные и частные деятельности, которые приняли господина Рухнева в лоно свое".
Опасение мое оправдалось впоследствии: Рухнев оказался одним из первых в многочисленном списке обворовавших свои учреждения, я - увы! - приговора своего он не дождался и отравился в тюрьме, очень испугавшись, как меня уверяли, нового суда: отписываться и отговариваться он умел, но явиться и оправдываться перед глазами целой публики - сробел!