- А знаете ли вы, - продолжал барон, - что наши, так называемые нравственные женщины, разлюбя мужа, продолжают еще любить их по-брачному: это явление, как хотите, безнравственное и представляет безобразнейшую картину; этого никакие дикие племена, никакие животные не позволяют себе! Те обыкновенно любят тогда только, когда чувствуют влечение к тому.
Барон почти слово в слово развращал княгиню мыслями князя!
- Никогда женщина не может до такой степени разлюбить мужа! - возразила ему та.
- Совершенно разлюбляют, только не хотят самим себе даже признаться в том! - говорил барон.
Он вполне был убежден, что княгиня не любит мужа, но не подумала еще об этом хорошенько; а потому он и старался навести ее на эту мысль.
- В любви все дело минуты, - продолжал он каким-то даже страстным голосом, - например, я десять бы лет жизни отдал, если бы вы позволили мне поцеловать божественную вашу ножку... - И барон при этом указал глазами на маленькую и красивую ножку княгини, выставившуюся из-под ее платья.
- Глупости какие! - воскликнула при этом княгиня, сейчас же пряча ножку свою.
- Клянусь честью, отдал бы десять лет жизни! - шептал барон, устремляя пламенный взгляд на княгиню.
- Не нужно мне ваших десяти лет! - произнесла та с явным неудовольствием. - Муж идет, - прибавила она вслед за тем торопливо.
Вдали, в самом деле, показался князь, шедший с наклоненной головой и с самым мрачным выражением в лице. После объяснения с женой он все время не переставал думать об ней и Елене, спрашивавшей его, чем он так расстроен, ссылался на болезнь. Положение его казалось ему очень похожим на глупое положение журавля в топком болоте: хвост вытащил - нос завязнул, нос вытащил - хвост завяз. С женой было ничего - с Еленой дурно шло; с Еленой окончательно помирился - жена взбунтовалась. Впрочем, он княгиню считал совершенно правою и полагал, что если она полюбит кого-нибудь, так он не только что не должен будет протестовать против того, но даже обязан способствовать тому и прикрывать все своим именем!