- Чем?.. Чем? - воскликнул князь, забыв даже, что тут спал ребенок.
- Тем, что хотел как-то драть со всех кожу!
- А! Тебе уж и про то доложено! - произнес князь. - Ну, так узнай ты теперь и от меня: это слово мое было плодом долгого моего терпения... Эти люди, забыв, что я их облагодетельствовал, на каждом шагу после того бранили при мне русских, говорили, что все мы - идиоты, татары, способные составлять только быдло, и наконец, стали с восторгом рассказывать, как они плюют нашим офицерам в лицо, душат в постелях безоружных наших солдат. Скажи мне: самому ярому члену Конвента, который, может быть, снял головы на гильотине с нескольких тысяч французов, смел ли кто-нибудь, когда-нибудь сказать, что весь французский народ дрянь?..
- Поляки, по-твоему, - возразила с саркастическим смехом Елена, - могут и должны любить русских и считать вас народом добрым и великодушным?
- Они могут нас ненавидеть и считать чем им угодно, но при мне они не должны были говорить того!.. - проговорил князь.
- Ты поэтому твое чисто личное оскорбление, - продолжала Елена тем же насмешливым тоном, - ставишь превыше возможности не дать умереть с голоду сотням людей!.. После этого ты, в самом деле, какой-то пустой и ничтожный человек! - заключила она как бы в удивлении.
- К этому имени я давно уже привык. Ты не в первый раз меня им честишь, - сказал князь, едва сдерживая себя.
- Но я тогда еще говорила под влиянием ревности, а потому была, быть может, не совсем права; но теперь я хочу сорвать с тебя маску и спросить, что ты за человек?
При этих словах Елены ребенок, спавший у ней на коленях, проснулся и заплакал.
- Няня, поди возьми его у меня! - крикнула она стоявшей в зале няне и ожидавшей, когда ей отдадут барчика.