— Помилуйте, за что это? У ней есть грация и уменье! — толковал театральный чиновник.
— Ничего у нее нет, ничего! — возражал ему запальчиво Бакланов.
— Все есть, все! — повторил чиновник.
— Может-быть, все, только не то, что надо, — отвечал ядовито Бакланов.
В коридоре полицеймейстер распекал частного.
— Студенты, помилуйте, студенты! — оправдывался тот.
— Начальство их надо сюда! — говорил полковник, и ко второму акту в задних рядах показался синий вицмундир суб-инспектора.
Бакланов и Венявин торжествовали.
Примадонна, оскорбленная, огорченная и взволнованная, делал все, что могла. Танец ее был страстный: в каком-то точно опьянении, она то выгибалась всем телом и закатывала глаза, то вдруг с каким-то детским ужасом отбегала от преследующего ее жен-премьера, — но агитаторы были неумолимы: в тот самый момент, когда она, вняв мольбам прелестного юноши, подлетела к нему легкою птичкой — откуда-то сверху, из ложи, к ее ногам упала, громко звякнув, черная масса. Примадонна с ужасом отскочила на несколько шагов. Жен-премьер, тоже с испугом, поднял перед публикой брошенное.
— Мертвая кошка! — произнес чей-то голос на креслах.