На другой день он целое утро ходил около гумна и видел, что Маша, действительно, сидит там одна на пруде, но подойти к ней он не решался и, сев на прилавок у избы, любовался на ее еще не совсем свормировавшийся стан, на загорелую шею, на тонкое колено, обогнутое выбойчатым сарафаном.
Маша в то время сидела и шила. Наконец она встала и сама прошла мимо Бакланова.
— Ты куда? Домой? — спросил он ее.
— Да-са-тка-с! — отвечала она, потупляясь и вся раскрасневшись.
Перед вечером Петруша спросил Бакланова:
— Что, вы видели ее-с?
— Видел! Но мне решительно невозможно с ней говорить… Все замечают: я хуже этим ее обесславлю, если стану ухаживать за ней.
— Это точно что-с, — сообразил Петруша.
— Переговори, Бога ради, ты! Обещай, что всю семью их я отпущу на волю!
— Понапугать ее хорошенько надобно, вот, что-с, — произнес гайдук, и в самом деле, должно быть, сказал что-нибудь решительное Маше, потому что на другой же вечер, с перекошенным от удовольствия лицом, он объявил барину: