Бакланов тоже струсил.
— Что такое? — спросил он в свою очередь.
— Вы всю книгу испортили: она выдана на год, а вы по двадцати делам всю бумагу исписали — это сумасшествие наконец!
— Но ведь как же, иначе нельзя… — говорил, заикаясь, Бакланов.
— Как нельзя-с!.. Вы чорт знает каких выражений тут насовали: «странные распоряжения» уездного суда, «возмутительная медленность» гражданской палаты, тогда как она выжидает апелляционные сроки.
Столончальник взял книгу и пошел к секретарю. Оба они несколько времени, как бы совершенно потерявшись, разговаривали между собою. Наконец секретарь обратился к Бакланову.
— Вы, видно, не служить сюда поступили, а портить только; коли сами не понимаете — спросили бы…
Стыду и оскорблению моего героя в эти минуты пределов не было. Он не в состоянии даже был ничего отвечать.
— Объяснить надо Емельяну Фомичу; доклад особый придется писать… — толковали между тем его начальники.
«И к Емельяну Фомичу еще пойдут, к скоту этому!» — думал Бакланов, совсем поникнув головой.