— Я здесь… озяб ужасно, — отозвался тот с печи.
— Какой нежный, скажите! — заметила ему на это Надежда Павловна.
— Чего нежный!.. Шуба никуда не годится…
Шуба в самом деле до сих пор еще стояла колом. Надежда Павловна послала на печку стакан чаю, а у самой в тепле так разболелась голова, что она и сидеть не могла: встав, как пьяная, с места, она сказала:
— Я пойду, прилягу!
Им с Соней было постлано за перегородкой.
— А ты еще посидишь? — прибавила она, обращаясь к дочери.
— Посижу! — отвечала та.
Надежда Павловна осталась как бы в недоумении несколько минут, но потом, приговоря: «хорошо!», ушла.
В этом заключалось целое море материнской нежности. Она очень хорошо видела, что дочери хочется посидеть со студентом, и хоть, может-быть, считала это со своей стороны не совсем приличным, но не в состоянии была воспрепятствовать тому.