Генерал начал уже тяжело дышать: с дровами и с воздухом он сам был связан всеми фибрами своего существования.
— Тут убийство, помилуйте! — не отставал от него Бакланов: — мы должны быть мудры, яко змеи, и чисты сердцем, яко голуби…
Генерал наконец обратился к нему.
— Позвольте вас спросить, к чему вы мне это все говорите на улице, голословно? — спросил он.
— К тому же!.. — отвечал Бакланов и не знал, как докончить.
— Если вы встретили какое-нибудь злоупотребление по службе, продолжал генерал пунктуально: — не угодно ли вам отнестись ко мне бумагой.
— Я отнесусь и бумагой, — отвечал Бакланов.
— Сделайте одолжение! — отвечал генерал и повернул в первый попавшийся переулок.
«Что это так их всех против шерсти гладит?» — подумал Бакланов, и вечером, когда он приехал в клуб, Никтополионов встретил его первым словом:
— Что вы, батенька, тут творите?