Поэтому на другой день пошло пятьсот писем в пятьсот русских деревень.
Целых полдня красноармейцы малевали и карякали бумагу, прощаясь с матерями, женами, отцами и более дальними родственниками.
Пухов тоже помогал, кто особо слаб был в буквах, и выдумывал такие письма, что красноармейцы одобряли:
— Складно ты пишешь, Фома Егорыч, — мои плакать будут!
— А то как же? — говорил Пухов, — хохотать тут нечего: дело не шуточное! Чудак ты человек!
После обеда Пухов пошел к комиссару:
— Товарищ комиссар, меня в десант возьмете?
— Возьмем, товарищ Пухов, затем тебя и звали вчера на собрание! — ответил комиссар.
— Только я прошу, товарищ комиссар, назначить меня механиком на «Шаню», — там, я слыхал, паровая машина, а на «Марсе» керосиновый мотор, он мне не сподручен: дюже мал!
— На «Шане» там есть свой механик — турок! — сказал комиссар. — Ну ладно: мы тебя в помощники назначим, а на «Марс» возьмем шофера! А ты что, не следишь с керосиновым мотором, что ли?