Наконец книга вышла, и в первый же день была распродана. Правда, тираж ее был невелик — всего 1250 экземпляров, но тогда и не знали многотысячных тиражей, да и для научной книги даже такая продажа была чем-то невероятным. Книгу брали нарасхват. Откуда о ней узнали? Это секрет, но несомненно, что и тут дело не обошлось без Лайелля и Гукера. И тотчас же началась работа по подготовке второго издания.
Такую книгу нельзя было замолчать, и в газетах появились отзывы. Одна из больших газет заказала написать отзыв рецензенту, но тот поленился читать книгу: он совсем не был специалистом в таких мудреных вопросах. Но у рецензента был приятель Гексли, биолог.
— Будь другом — напиши!
И Гексли написал. Рецензент просмотрел рецензию, вставил в нее несколько фраз и, недолго думая, сдал ее от собственного имени в редакцию. Рецензия появилась в распространеннейшей газете «Таймс» без подписи, но сделала свое.
Поднялся шум. Кто был за, кто — против. Дарвин был осторожен, он не стал говорить ни в первом, ни во втором издании своей книги о происхождении человека, но все же не утерпел и намекнул, что и человек не является исключением из общего правила.
Вывод сделали сами читатели: человек — потомок обезьяны.
Геолог Сэджвик — тот самый, с которым Дарвин когда-то бродил по Уэльсу, — так накинулся на Дарвина в печати, что тот не знал, что и делать. Сэджвик не просто критиковал, — он кричал, вопил, ругался. Он обвинял Дарвина в желании низвести человека до степени животного, он указывал, что такому человеку грозит полное одичание, он кричал, что теория Дарвина разрушает основы культуры.
Дарвин смолчал. Он, впрочем, и не мог бы спорить с Сэджвиком: он не был мастером писать полемические статьи, а научной статьей он ничего не добился бы. Не принял он участия и в знаменитом споре, разразившемся в Оксфорде в 1860 году. За него отвечали Гексли и Гукер. Гексли защищал Дарвина куда удачнее и стремительнее, чем это сделал бы сам Дарвин.
— А вы забыли о Ламарке? — тонко улыбнувшись, сказал Дарвину Лайелль. — Ведь он тоже говорит об изменяемости видов, он первый заговорил о влиянии среды на животное и растение.
Дарвин смолчал. Не мог же он сознаться, что умышленно промолчал о Ламарке, что он стремился прежде всего к одному — дать нечто совсем оригинальное, а потому и ни слова не сказал о влиянии среды, с которым до известной степени был согласен. И только в позднейших изданиях он заговорил о Ламарке — теперь ламарковские взгляды не могли умалить его славы.