— Что же вы, дорогой Василий Степаныч, как на этот счет рассудитеe Может быть, в чувствах Марьи Васильевны сомневаетесь; так что жe Поговорите с ними. Я обожду, лишь бы в надежде быть.
— Конечно, Геронтий Петрович, — начал, заикаясь, казначей: — конечно, это честь вы нам изволите делать, какой мы и ожидать не смели-с; мы, конечно, люди маленькие, темные.
— И, полноте, милейший! и сам-то я не в парче взрос. В такой же люльке, как и вас, мамка качала, еще и похуже, пожалуй. Только, что взыскан господом.
— Это так-с, Геронтий Петрович, но все же, можно сказать, честь неожиданная. Только уж вы меня простите великодушно. Отцовское сердце, вы знаете, какое… Я не могу, Геронтий Петрович, видит бог, не могу принуждать Маши…
— Да кто же о принуждении и говорит, милый другe Вы только сообщите Марье Васильевне, что вы желаете этого. Оне, вероятно, и слова не скажут в противоречие воле родительской.
— Нет-с, Геронтий Петрович, как я теперь известен о том, что она другого любит…
— Другого-сe
— И как уже я и сам обязался…
— Вот как-с! (Глаза капиталиста замигали сильнее.) Так уж Марья Васильевна просватаны-сe За кого же это, позвольте осведомитьсяe
— За Шатрова, за Андрея Борисыча. Вот после Рождества и свадьба будет-с. Только письма от братца Андрей Борисыч дожидается.