Закрывшись руками, Маша горько плакала.
— Вы не извольте так себя убивать, Марья Васильевна, — сказал Подгонялов: — еще бог милостив, может, как и поправится дело-с.
— Как, как поправитсяe — говорила Маша сквозь слезы. Потом отерла лицо и прибавила: — А что, если я пойду сама к этому злодею, если выскажу ему, что его поступок низок, бесчестен, подл: может быть, мои слова его усовестят, ему стыдно будет смотреть на мои слезы…
— Эх, Марья Васильевна, полноте-с! Какой тут стыд-с. Да разве у таких людей есть стыдe Да вас, смею доложить, и не допустят к ним-с.
— Я буду стоять у них в сенях до тех пор, пока не увижу его. Весь день, всю ночь простою. Выйдет же когда-нибудь, уж я добьюсь этого.
— Не дозволят-с, Марья Васильевна, не дозволят-с. Швейцар не дозволит в сенях стоять.
— Так научите же, дайте совет; вы старше меня, опытнее. Что ж мне делатьe Я на все пойду, чтобы спасти отца.
— Если вы так изволите говорить-с, то, действительно, средство есть-с и в ваших руках находится-с, Марья Васильевна.
— В моих рукахe Так что ж вы давно не говорили, что ж вы меня мучили понапраснуe Коли в моих руках, стало быть отцу нечего бояться.
— Не посмел-с, Марья Васильевна, не посмел; а средство есть. Я сам готов внести за родителя вашего…