Молодой человек, казалось, не совсем довольный эпитетом воспитанника бури и, заметив на губах Василия Михайловича, шедшего подле них, улыбку, от которой тот не мог удержаться при словах маски, сказал:
— Убирайся ты, маска, со своей чепухой…
— Ах, боже мой! — возразила маска, закрываясь в порыве стыда рукой. — Какой недоступный… — И потом, устремив на Василия Михайловича сладкий взор, прибавила что-то, как будто мимоходом…
Василий Михайлович, как видно, не чувствовал большого расположения продолжать разговор и повернулся было к дверям, как вдруг черное домино с пунцовыми лентами взяло его за руку и тоненьким, едва слышным голосом сказало:
— Пойдем в залу… здесь холодно… я хочу говорить с тобой…
Сердце Василия Михайловича сильно забилось. "Это она, — подумал он, — непременно она: как она ни старается переменить голос, я узнаю ее".
— Тебя давно не было видно, — сказало домино, когда они пришли в залу. — Правда ли, что ты был влюбленe..
— Может быть, — отвечал смущенный Василий Михайлович, — только "был" тут не нужно.
— А! Ты влюблен до сих порe Это, впрочем, немудрено было отгадать по твоему грустному виду: ты бродил целый вечер один, бледный, как статуя командора.
— А вы меня давно заметилиe..