Нечего говорить, что она воображала Андрея Андреевича Круциферским, Пашинцева Бельтовым, а себя героиней романа. Нечего и говорить, что оба они, и Надя и Пашинцев, задавая себе вопрос: "Кто виноватe" — решали, что виновата судьба. И не в самом ли деле судьба, которой Владимир Николаевич был только олицетворением.
Когда Пашинцев дошел до того места, где Круциферская говорит Бельтову: "Но, знайте, Вольдемар, что вы любимы, бесконечно любимы", Надя, слушавшая его с напряженным вниманием и давно уже сдерживавшая слезы, не могла вытерпеть дольше и зарыдала.
Пашинцев бросил книгу и, подойдя к Наде, стал перед нею на колени.
— Надя, Надя, любишь ли ты своего Вольдемара, как любила Бельтова эта женщинаe- спрашивал он, восторженно целуя руки молодой девушки.
Она, не отвечая ни слова, обвила шею его руками и, приложив свои горячие щеки к лицу его, крепко сжимала его в объятиях.
В столовой раздались шаги Андрея Андреевича. Надя быстро выпустила из рук голову Пашинцева и, вскочив со своего места, убежала в смежную комнату. Владимир Николаевич уселся на стул и притворился читающим.
Вошел Сорочкин. Он робко поклонился Пашинцеву и хотел спросить, где Надежда Львовна; но Пашинцев, не дождавшись его вопроса, сказал;
— Надежда Львовна нездорова и нынче никого не может принять.
У Сорочкина при слове "нездорова" вытянулась физиономия.
— Не тревожьтесь. Ничего нет важного, — успокоил его Пашинцев, улыбнувшись, и потом, взяв шляпу, направился к передней.