«Вот он стоит подобно римской статуе! И будет стоять, пока смерть не превратить его в мрамор!»
— Вот что, — сказал он, наконец, обернувшись к столу из массивного серебра, украшенного финифтью, на котором стояли фантастические чарки и две большие этрусские вазы, такой же странной формы, как изображенная на картине, и наполненные, как мне показалось, иоганнисбергером. — Вот что, — сказал он отрывисто, — давайте-ка, выпьем. Еще рано, но что за нужда — выпьем. Действительно, еще рано, — продолжал он задумчивым голосом, когда херувим с тяжелым золотым молотом прозвонил час после восхода солнца, — действительно, еще рано, но что за беда, выпьем! Совершим возлияние солнцу, которое эти пышные лампады и светильники так ревностно стараются затмить! — И, чокаясь со мною, он выпил один за другим несколько бокалов.
— Грезить, — продолжал он, возвращаясь к своей обычной манере разговаривать, — грезить всегда было моим единственным занятием. Вот я и устроил для себя царство грез. Мог ли я устроить лучшее в сердце Венеции? Вы видите вокруг себя сбор всевозможных архитектурных украшений. Чистота ионийского стиля оскорбляется допотопными фигурами, и египетские сфинксы лежат на золотых коврах. Но эффект слишком тяжел лишь для робкого духом. Особенности места, а тем более времени, — пугала, которые отвращают человечество от созерцания великолепного. Для меня же нет убранства лучшего. Как пламя этих причудливых курильниц, душа моя трепещет в огне, и безумие убранства подготовляет меня к диким видениям в стране настоящих грез, куда в отхожу теперь. — Он остановился, опустил голову на грудь и, по-видимому, прислушивался к неслышному для меня звуку. Потом выпрямился, взглянул вверх и произнес слова епископа Чичестерского:
«Подожди меня там! Я встречусь с тобой в этой мрачной долине!»
Затем, побежденный силой вина, упал на оттоманку.
Быстрые шаги послышались на лестнице и кто-то сильно постучал в дверь. Я поспешил предупредить тревогу, когда паж Ментони ворвался в комнату и произнес, задыхаясь от волнения:
— Госпожа моя! Госпожа моя! Отравилась! Отравилась! О, прекрасная, о, прекрасная Афродита!
Пораженный я кинулся к оттоманке, чтобы разбудить спящего. Но члены его оцепенели, губы посинели, огонь лучезарных глаз был потушен смертью. Я отшатнулся к столу, — рука моя упала на треснувший и почерневший кубок, — и ужасная истина разом уяснилась моему сознанию.
Перевод М. А. Энгельгардта