На следующий день вечером многочисленное и избранное общество собралось у Бонанфан. Могу сказать, нисколько не преувеличивая, что половина жителей Ратлебурга находилась там. Я был приглашен одним из первых.
Вечер прошел очень весело, хотя хозяин и печалился о том, что шато-марго, ожидаемое еще утром, прибыло только после сытного, великолепного ужина. Будущая перспектива множества бутылок с отличным вином обрадовала гостей, решивших торжественно внести в зал дорогую посылку и при громких криках ура! мгновенно распечатать ее.
Все принялись за дело. Ящик был поставлен на стол среди бутылок и стаканов, из которых многие полетели на пол и разбились вдребезги. Старый Карлуша, выпивший уже напорядках, с сияющим и улыбающимся лицом поднялся с кресла и, ударив по столу графином, потребовал молчания во время священной церемонии, т. е. откупорки божественного нектара.
Мало-помалу спокойствие водворилось. Я по просьбе Бонанфана принужден был поднять дубовую крышку, скрывавшую бутылки шато-марго. Взяв молоток, я выбил несколько гвоздей…
Вдруг крышка подскочила, приведенная в движение незаметной пружиной, и из ящика медленно поднялся несчастный Шутлеворти с искаженным, посинелым лицом и зияющею раною на груди. Мертвец, вперив свои стеклянные глаза в испуганного Бонанфана, тихо, но внятно произнес:
– Ты – мой убийца!!
Потом труп, точно удовольствовавшись своим обвинением, упал на стол из ящика, служившего ему своего рода гробом.
Невозможно описать сцену, последовавшую за внезапным появлением привидения Шутлеворти. Одни из гостей бросились к дверям, другие к окнам, третьи окаменели от понятного ужаса. Когда первая минута невыразимого страха прошла, все взоры обратились на Бонанфана.
Если я проживу еще сто лет, то все-таки не забуду смертной бледности, покрывшей его лицо, так еще недавно красное от вина и светящееся от радости. В течение одной или двух минут он оставался неподвижен, как мраморная статуя; его глаза ничего не видели и, казалось, были заняты созерцанием совершенного преступления. Наконец в достойном джентльмене проснулась совесть, и он, вскочив с кресла, глухо упал головою на лежавший на столе посинелый труп. Здесь отрывистым и едва внятным голосом признался он в ужасном убийстве, за которое Пеннифатер был осужден на смерть.
И вот в чем заключалась его исповедь: