Виктор Николаевич, не отрываясь, смотрел на экран. Микрофотофон, по мановению ока, переносился из глубин Шестой Комсомольской в пустыню, где тянулись сухие русла будущей реки и ее притоков, от трибун где стояли делегаты, члены Правительства, к насосу, разинувшему зияющую пасть над безводным руслом.
— Граждане! — пронесся по комнате голос. — Насосы шахты пущены в действие. Через несколько минут вода поднимется наверх…
Вслед за словами диктора в комнату ворвались звуки оркестра. На экране показались тысячные колонны людей. В поднятых вверх руках сверкали трепещущие флаги, гирлянды и букеты цветов. Они стояли здесь совсем близко и, казалось, что глаза их устремлены на Измаила Ахуна. Виктор Николаевич вздрогнул, ощутив в своей руке легкое пожатие. Наконец-то в глазах отца появилась искра жизни.
В этот момент раздался оглушительный шум воды.
Крики, звуки оркестров — все утонуло в этом шуме. Из пасти насоса хлынула вода бурным потоком.
Высокий вал несся на Горнова, на всех, кто сидел в зале. Чудилось, что он сейчас подхватит дом, поднимет его и понесет туда, где тучами летели в его волны гирлянды цветов, букеты, где с треском рассыпались высоко в небе огненные снопы ракет, откуда неслись победные крики.
Виктор Николаевич взглянул на отца. Измаил Ахун весь впился в несущийся на него вал. Опершись обеими трясущимися руками о ручки кресла, он выпрямился, как бы намереваясь приподняться. Из глаз его текли слезы…
С этого дня Измаил Ахун начал постепенно поправляться.