«Св. град Иерусалим находится в долине; вокруг него высокие каминные горы, так, что нужно приблизиться к городу, чтобы его увидеть. Прежде всего виден дом Давидов, потом, через несколько шагов вперед, можно видеть Елеонскую гору и церковь Святая Святых. Наконец открывается и весь город. Есть там близ пути ровная гора, на расстоянии одной версты от Иерусалима, и на той горе путники слезают со своих коней, и издали поклоняются храму Св. Воскресения. Тогда великая бывает радость всякому христианину, узревшему Св. град. Никто не может не прослезиться, увидев землю желанную и Св. места, где Христос Бог походил ради нашего спасения. И идут пешие к Св. граду Иерусалиму с радостию великою…»

Послушаем, как повествует Даниил о том, как поставил он лампаду на гробе Господнем от всей Русской земли:

«В великую пятницу, в первом часу дня, пошел я, худой и недостойный, к князю Балдуину и поклонился ему до земли. Увидев меня, он подозвал меня к себе с любовию и сказал: „чего хочешь, игумене Русский?“ Он знал меня хорошо и очень любил: потому что он был человек добрый и смиренный, и нимало не гордился. Я отвечал ему: „Княже мой и господине! молю тебя ради Бога и ради князей Русских, — я хотел бы поставить лампаду свою на Св. гробе Господнем от всей Русской земли, и за всех князей наших, и за всех христиан Русской земли“. Князь с радостью повелел мне поставить лампаду, и послал со мною своего лучшего слугу к иноку храма Св. Воскресения и к ключарю гроба Господня. Оба они велели мне принести кадило мое с маслом. Поклонившись им, я пошел на торжище с великою радостью, купил большую стеклянную лампаду, налил в нее чистого деревянного масла, без примеси воды, и уже вечером принес к гробу Господню, где застал одного только ключаря. Он отпер мне двери к гробу Господню, велел разуться, и босого ввел меня одного ко гробу Господню. Здесь велел мне поставить лампаду мою моими грешными руками в ногах; а в головах стояла лампада Греческая, а на персях гроба стояла от всех монастырей, а на средний поставил я грешный Русскую лампаду. Благодатию же Божиею все те три лампады зажглись сами собою, а Фряжские лампады, висевшие вверху, не возгорались ни одна. Поставив лампаду мою на святом гробе Господа нашего Иисуса Христа, я поклонился честному гробу тому, и, облобызав любовью и со слезами Св. место, где лежало пречистое тело Господа Иисуса, вышел из гроба с великою радостию».

Нельзя, наконец, не остановиться на послесловии, которым оканчивает Даниил свою книгу — так оно простосердечно и трогательно:

«Я ходил туда (в Иерусалим), говорит он, в княжение Русского великого князя Святополка Изяславича, внука Ярослава Владимировича Киевского. Бог свидетель и Св. гроб Господень, что во всех тех Св. местах я не забыл князей Русских и княгинь их, и детей их, не забыл ни епископов, ни игуменов, ни бояр, ни детей моих духовных, ни всех христиан, но везде поминал их. Благодарю благого Бога за то, что он сподобил меня, худого, записать имена князей Русских в лавре Св. Саввы, где они и ныне поминаются на ектении. Эти имена: Михаил-Святополк, Василий-Владимир, Давыд Всеславич, Михаил-Олег, Панкратий, Ярослав Святославич, Андрей-Мстислав Всеволодович, Борис Всеславич, Глеб Минский. Только я припомнил имен, и все то вписал у гроба Господня, кроме вообще князей и бояр Русских. Во всех Св. местах я отслужил 90 литургий за князей и за бояр, и за детей моих духовных, и за всех христиан, живых и мертвых. Да будет же всякому, кто прочтет это писание мое с верою и любовью, благословение от Бога, и от Св. гроба, и от всех Св. мест, и да приимет таковый мзду от Бога наравне с ходившими до Св. града Иерусалима, и видевшими Св. места сие: блажены не видевшие и веровавшие; верою вошел Авраам в землю обетованную. Поистине вера равна добрым делам. Но Бога ради, братие и отцы, и господие мои, не зазрите моему худоумию и моей грубости, и да не будет в похуление писание сие не ради меня, грубого, но ради Св. мест. Читайте его с любовью, да приимете мзду от Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, и Бог мира да будет со всеми вами».

Симон, епископ владимирский

Послание к Поликарпу, черноризцу печерскому: «Брат! сядь в безмолвии, собери ум свой и скажи в себе: О убогий иноче! Не оставил ли ты мира и по плоти родителей ради Господа? Если же, и пришедши сюда для спасения, ты не духовное творишь: то для чего облекся в иночество? Не избавят тебя от муки черные ризы, если живешь не по-чернецки. Знаешь ты, как величают тебя здесь князья, бояре и все друзья твои, говоря: „блажен он, что возненавидел мир и славу его, уже не печется ни о чем земном, желая небесного“. А живешь не по-монашески. Великий стыд объемлет меня за тебя. Что, если ублажающие нас предварят нас в царствии небесном, и будут в покое, а мы, мучимые горько, будем вопиять? Кто помилует тебя, когда сам ты себя погубил? Воспряни, брат, и попекись мысленно о душе своей; работай Господеви со страхом, и со всяким смиренномудрием. Не будь ныне кроток, а завтра яр и зол; ненадолго молчалив, а потом опять склонен к роптанию на игумена и его служителей. Не будь лжив, а, под предлогом болезни, не отлучайся от собрания церковного. Ибо как дождь растит семя, так и церковь влечет душу на добрые дела. Что ни делаешь в келье, не имеет такой силы, как совершаемое в церкви. Читаешь ли псалтирь, или поешь 12 псалмов, — это не сравняется с одним соборным пением: Господи помилуй. Сам Господь сказал: храм Мой храм молитвы наречется; идеже бо есть два или трие собрани во имя Мое, ту есмь посреди их. А когда собирается такой собор — более ста человек братии, тем более веруй, что посреди их Господь Бог наш. От церковного огня приготовляется и обед их, которого одна крупица для меня вожделеннее всего, что предо мною. Свидетельствуюсь Господом, что не желал бы вкушать иного брашна, кроме укруха хлеба и гороху, приготовленного для святой братии. А ты, брат, не делай так, что ныне хвалишь соучастников трапезы, а завтра ропщешь на повара и служащего брата, и тем оскорбляешь начальствующего. Терпи, брат, и досаждение: претерпевый до конца, той спасется. Если и случится тебе быть оскорбленным; и кто-нибудь придет и скажет тебе: такой-то очень нехорошо говорил о тебе, — скажи вестнику: хотя он и укорил меня, но он мой брат, я достоин этого, и он не сам собою делает, но враг его подучил, чтобы рассорить нас между собою. Господь, да поразит лукавого, а брата да помилует. Скажешь: он в лицо оскорбил меня пред всеми. Не смущайся, чадо, и не предавайся скоро гневу, но падши до земли, поклонись брату, и скажи ему: прости меня. Исправь в себе прегрешение, и победишь всю силу вражию. Если на поношение будешь отвечать грубость, то вдвойне досадишь себе. Разве ты более царя Давида, которого Семей поносил в лицо? А он намеревавшемуся отмстить за него слуге своему сказал: не делай сего, да видит Господь смирение мое, и воздаст ми благая клятвы его ради.

Довольно, брат, и того, что ты сделал по своей гордости: теперь тебе следует оплакивать то, что, оставив святой монастырь и Св. отцов Антония и Феодосия и Св. черноризцев, которые с ними, взялся быть игуменом в монастыре Св. Безмездников. Хорошо ты поступил, когда вскоре оставил это начинание и не дал плещи врагу своему, который хотел погубить тебя. Разве ты не знаешь, что дерево не поливаемое, но часто пересаживаемое, скоро засыхает? И ты, отказавшись от послушания отцу и братии своей, скоро погиб бы: овца в стаде безопасна, а отделившись от стада, скоро гибнет от волков. Тебе бы прежде надлежало размыслить, для чего ты хотел выйти из святой, блаженной и честной обители Печерской, где так удобно всякому желающему спастись. Я думаю, брат, что сам Бог попустил сему быть в наказание твоей гордости, — за то, что ты не захотел служить мужу святому, своему господину, а нашему брату, архимандриту Акиндину, игумену печерскому. Печерский монастырь, как море, не содержит в себе гнилого, но извергает вон.

А что писал ты ко мне о своей досаде, — горе тебе, ибо ты погубил свою душу. Спрашиваю тебя: чем ты хочешь спастись? Будь ты постник, всегда трезвен и нищ, проводи ночи без сна, но если не переносишь оскорблений, не спасешься. Порадовались было о тебе игумен и вся братия, и мы утешились вместе о твоем обретении. Но ты и еще попустил быть твоей воле, а не воле игумена, захотел еще раз быть игуменом у святого Димитрия, хотя никто тебя не принуждал: ни игумен, ни князь, ни я. И вот теперь ты уже испытал…

Пойми же, брат, что Богу не угодно твое старейшинство, и потому Он послал тебе слабость зрения. Но и этим ты не вразумился, чтобы сказать: благо мне, яко смирил мя еси, да научуся оправданием Твоим. Я вижу, что ты самолюбец, и ищешь славы от людей, а не от Бога. Разве я недостоин, говоришь ты, такого сана? чем я хуже, например, эконома или кого другого?.. Пишет ко мне супруга князя Ростислава, Верхуслава, желая видеть тебя епископом в Новгороде на место Антония, или в Смоленске на место Лазаря, или в Юрьеве на место Алексия, и говорит: я готова ради тебя и Поликарпа истратить хотя бы до тысячи серебра. Но я отвечал ей: дочь моя, Анастасия! Дело не богоугодное хочешь ты сделать. Если бы Поликарп остался в монастыре, и с чистою совестью, в послушании игумену и всей братии, в совершенном воздержании проводил жизнь, то не только во святительскую одежду был бы облечен, но удостоился бы и небесного царства. А ты, брат, епископства ли пожелал? Добра дела желаеши, но прочитай, что говорит апостол Павел к Тимофею, и подумай, находишь ли ты в себе те качества, какие должен иметь епископ. Если бы ты был достоин такого сана, я не пустил бы тебя от себя, но своими руками поставил бы тебя наместником в обе епископии: во Владимир и в Суздаль, как хотел князь Георгий; но я не согласился… Брат, не в том совершенство, чтобы быть славимым от всех, но в том, чтобы исправить свое житие и явить себя чистым. Из Печерского монастыря многие поставлены во епископов. Как от самого Христа Бога нашего Апостолы посланы были во всю вселенную, — так от Его Матери Госпожи нашей Богородицы, из монастыря Ее, многие поставлены были во епископов по всей земле Русской. Первый — Ростовский Леонтий, великий святитель, которого Бог прославил нетлением. Это был первый престольник, которого неверные много мучили и били, и он стал третьим гражданином Русского Мира, получив вместе с двумя Варягами венец от Христа, ради которого пострадал. О Иларионе митрополите ты сам читал в житии Св. Антония, что им он пострижен и после того сподобился священства. После них поставлены были епископами: Николай и Ефрем в Переяславль, Исаия в Ростов, Герман в Новгород, Стефан во Владимир, Нифонт в Новгород, Марин в Юрьев, Мина в Полоцк, Николай в Тмуторакань, Феоктист в Чернигов, Лаврентий в Туров, Лука в Белгород, Ефрем в Суздаль. Если хочешь знать обо всех, прочти старую летопись Ростовскую, и найдешь, что всех было более 30, а если считать далее и до нас грешных, то думаю, будет около 50. Пойми ж, брат, какова слава того монастыря, и, утвердившись, покайся и возлюби тихое и безмятежное житие, к которому Господь привел тебя: я бы рад оставить епископство и служить игумену в том святом Печерском монастыре, но знаешь, что удерживает меня… Кто не знает, что у меня, грешного епископа Симона, соборная церковь во Владимире — красота города, а другая в Суздале, которую я сам создал? Сколько они имеют городов и сел? И десятину собирают по всей земле той, и всем этим владеет наша худость. Но пред Богом скажу тебе: всю сию славу, власть, за уметы вменил бы, если бы мне хоть колом торчать за воротами, и сором валяться в Печерском монастыре, и быть попираему людьми. Один день в дому Божией Матери лучше тысячи лет временной чести; в нем хотел бы я жить лучше, нежели в селениях грешничих».