— Спаси меня… ты добрый человек… Это видно по лицу твоему… Заставь о себе вечно бога молить… Спаси.
— Что ты? Что ты? Мне жаль тебя, правду сказать, но, видно, так тебе на роду написано: за то Бог наверстает на том свете. Спасти я не в силах; как я могу?
— Убежим вместе.
— Помилуй, я хромаю, у меня пуля в ноге… двадцати шагов не пройду… сил нет, куда мне теперь бежать!
— Ну отпусти меня одну, развяжи только мои руки. Сжалься надо мной, молюся тебе.
— Но они убьют меня самого на месте, как увидят, что я изменил им и выпустил их пленницу. И так меня не любят и беспрестанно подозревают.
— Разве ты здесь недавно?
— Недавно, — они меня сманили в трактире под недобрый час, когда мне было до зла-горя, и вовсе невинный шел я под суд, — теперь я опомнился; мне самому хочется оставить этот вертеп — но меня ранили в первой схватке, и я дожидаюсь, как излечится моя рана.
— О, будь моим ангелом хранителем, ради Бога, прошу тебя.
— Рад бы, да как же?