Их было двое.
— Проклятая! вот не было горя, да черти накачали! Чем бы теперь пировать на радостях, а мы на холоду стучи зубом о зуб! Ох, если б теперь попалась мне в руки… Те, постой. Что-то шумит.
Разбойники, приблизясь, остановились под самым деревом, на котором, ни жива ни мертва, ожидала решения своей судьбы несчастная Настенька. Ну если отломится сучок, ну если она потеряет равновесие, из рук выронит ветвь… на ней нет башмака… ну если он скинулся, когда она лезла на дерево или где-нибудь вблизи, и разбойники увидят его на земле! С каким горячим чувством стала молиться несчастная!
— Нет, тебе верно так показалось, — возразил другой, прислушиваясь к шороху.
— Чего, братец, показалось, — смотри, вон пробирается волк, видишь, как сверкает он глазами… Прицеливайся, пали. — И разбойники в два ружья выстрелили в дикого зверя, который с страшным стоном в ту же минуту упал мертвый.
— Мы оставим добычу здесь, — сказал старший разбойник, прикалывая волка, — а сами поедем дальше.
— Куда еще дальше, в омут, — отвечал другой. — Поедем назад: ее, знать, давно поймали!
— Полно врать. Если б поймали, мы услышали б свист. Иван Артамонович всем приказывал знак подать. Доедем хоть до Терешиной дороги, до камня.
— Шутка до Терешиной дороги — версты две, а уж день высоко.
— Зато ведь любо, как она попадется к нам в лапы. Ей-богу, Гриша, мне чудится, что змея где-нибудь здесь проползает. Ведь досадно будет, если по усам потечет, а в рот не попадет.