«А остальное все — дрянь.» И это была правда.
«Он так вот, пока не сердит — ничего-себе, как есть дворняга!» — продолжал кавалер, — «а вот, не хотите ли, будет наступление?»
«Сибирлетка! Смирно! Слушать команды: тра-та, тра-та, тра!» — кавалер пробарабанил на язычок колонный марш — и придержал пса за загривок. И вдруг шерсть на собаке поднялась вихрами и ощетинилась, нос сморщился как голенище, глаза засверкали и волчьи зубы его защелкали с пресердитым рыком, всхрапом и ворчаньем.
— « Дер-тейфель! Дьявол!» — бормотали немцы, и поотступились немножко. Нельзя было и узнать покорного пса, он глядел свирепым волком и рычал все время, пока его держали за загривок.
— «Отбой!» — скомандовал солдат — и страхи пропали, собака, как собака, только хвостом помахивала.
— « Дер-тейфель! Шорт возми, кароши, о шен чутесны зобак!» — с удовольствием говорил хозяин, порядочный, должно быть, собачник.
А кавалер еще больше поддержал честь Сибирлетки: «Да, не совсем дрянь: клочья полетят, весь изорвется в тряпку, а уж пардону у него нет! И раздобрейший пес, при этом: вся рота — мало того — весь полк и вот как любят его! А уж за драку не прогневайтесь хозяин: он тоже по солдатскому обычаю, любит сразу „ оказаться “».
Немец нисколько не гневался за драку и разумеется, нисколько не понял, что это за обычай такой — «оказаться.»
— « Вас ист дас — окасацся! Зашем окасацся!» — допрашивал он, и солдат повел такое объяснение:
«Вот извольте-мол видеть: коли солдат вновь поступает куда-нибудь, в роту ли другую переведут его, или просто на новую квартиру, так ведь его там никто не знает, что он за человек, добрый или худой — понимаете хозяин?»