«Георгий Победоносец» сдался, а одновременно рухнула и одесская забастовка. «Потемкин» несколько дней простоял в Одесском порту, не предприняв никаких решительных шагов, чтобы помочь начинавшемуся разгораться на берегу восстанию. Не находя поддержки, забастовка разлагалась. На корабле шел бесконечный митинг, произносились двухчасовые речи, а настроение падало, — в то время как у начальства оно поднималось. Наконец последнее осмелело окончательно и решилось перейти в наступление. Сопротивления в городе оно почти не встретило — последний, самый грандиозный расстрел бастовавших оказался и окончательным. Пожар порта докончил деморализацию, — неустойчивость полубосяцкого рабочего населения порта сказалась тут во всю ширь. На «Потемкине» тем временем стали приходить к концу уголь и съестные припасы, — броненосец плавал под красным флагом уже почти неделю. В поисках того и другого «Потемкин» ходил сначала в румынскую гавань Констанцу, где потемкинцев приняли учтиво, но отказались что-либо дать; потом в Феодосию, где удалось достать немного провизии, но попытка достать уголь не удалась, причем стрелявшими с берега войсками было убито несколько матросов. Настроение экипажа падало все более и более. 25 июля Николай, следивший за ходом восстания изо дня в день, мог с торжеством записать: «Князь Потемкин» пришел опять в Констанцу, где команда сдалась румынским властям и перебралась на берег...»
Первое восстание против самодержавия его вооруженной силы кончилось победой самодержавия. Но последнее долго не могло забыть своего позора и своего испуга. «Зато нужно будет крепко наказать начальников и жестоко мятежников», — отметил себе Николай в минуту наивысшего подъема восстания, когда он сомневался, удастся ли «удержать в повиновении остальные команды эскадры». Относительно «мятежников» это было исполнено, насколько было физически возможно: 67 матросов с «Георгия» были расстреляны или сосланы на каторгу. С потемкинцами ничего нельзя было сделать, ибо они были за границей. Но когда один из руководятелей восстания, матрос Матюшенко, через два года попробовал вернуться в Россию, его повесили, не обращая внимания на то, что в этот промежуток времени прошла всеобщая амнистия. Этой пощечины самодержавие не могло забыть. Самое имя мятежного броненосца было вытравлено из списков русского флота,—«Потемкин» был переименован в «Пантелеймона».
Военный бунт лишний раз напомнил о том, что войну надо кончать. Это впрочем достаточно ясно было и сразу после Цусимы: из всего русского флота в Балтийском море осталось только несколько учебных судов да два недостроенных броненосца. Черноморский флот был, правда, цел, но, не говоря уже о настроении команд, он не имел права выйти из Черного моря56. Еще 25 мая (старого стиля) Николай «принял американского посла Мейера с поручением от Рузвельта». Президент Соединенных штатов своим предложением посредничества опередил Англию и Францию, с которыми русская дипломатия уже завела переговоры по тому же поводу. От горделивого утверждения, что с войны побитыми «не возвращаются» давно отказались, но дело все еще тянулось. Восстание «Потемкина» заставило поторопиться: 1 июля Николай «принял Витте, который едет в Вашингтон уполномоченным для ведения мирных переговоров с Японией».
Так определил «Потемкин» тактику Николая. А в тактике революции его выступление определило новый шаг вперед: с лета 1905 г. на очередь практически ставится задача, о которой в 1904 г. говорили как о далеком будущем, — задача вооруженного восстания.
Глава VI. Всеобщая забастовка и вооруженное восстание
Мысль о вооруженном восстании родилась конечно не летом 1905 г. — она гораздо старше. Со стихийной силой должна была она овладеть умами петербургских рабочих после 9 января (см. выше): В мае, за несколько недель до «Потемкина», резолюция III съезда социал-демократической партии (чисто большевистского; меньшевики, предвидя свое поражение, на съезд не явились) поставила подготовку вооруженного восстания в порядок дня партийной работы. И еще раньше эта идея уже разрабатывалась в революционной марксистской литературе. Впервые Ленин писал о восстании по поводу расстрела на Обуховском заводе в мае 1901 г. Подготовка восстания ставилась им как одна из задач «Искры». «Дело рабочего класса — расширять и укреплять свою организацию, удесятерять агитацию в массах, пользуясь всяким шатанием правительства, пропагандируя идею восстания, разъясняя необходимость его на примере всех тех половинчатых и заранее осужденных на неуспех «шагов», о которых так много кричат теперь», — писал он в ноябре 1904 г., в дни пресловутого совещания земцев, споривших о «совещательном» и «несовещательном» представительстве.
Всего за несколько дней до «Потемкина» мысль эта осуществилась в довольно крупных размерах. На крайнем западе «империи», в Лодзи, пролетариат — там он польский и еврейский, а не русский по происхождению — на расстрел рабочей манифестации казаками ответил расстрелом с чердаков и крыш самих казаков и полиции. Но, несмотря на геройскую защиту лодзинских рабочих, их сопротивление легко было подавлено, как только подвезены были войска из Варшавы. Только переход хотя бы части войск на сторону народа, только нейтралитет (отказ от участия в борьбе) большей их части давали народному восстанию надежду на успех. «Восстание народа и победа над верной правительству армией — вздорная утопия, — писал Ленин в сентябре 1905 г. — Но восстание народа и незначительной кучки армии против деспотов грабителей — это действительность завтрашнего дня».
Военные неудачи царизма разлагали армию. Вот в чем было объективное значение русско-японской войны, влияние ее не на «настроения» «общества», как это было непосредственно после Ляояна, Цусимы и т. п., а на ход самой революции. Война расшатывала самодержавие, как ветер шатает дерево. Еще до 9 января Ленин писал, восставая против утверждения меньшевиков, что война есть прежде всего «бедствие»: «Дело русской свободы и борьбы русского (и всемирного) пролетариата за социализм очень сильно зависит от военных поражений самодержавия». «Борясь против всякой войны... мы всегда должны отмечать великую революционную роль исторической войны, невольным участником которой является русский рабочий». «Русский народ выиграл от поражения самодержавия. Капитуляция Порт-Артура есть пролог капитуляции царизма».
Но если военные поражения царизма были первым шагом к его гибели, восстание против него его собственной вооруженной силы было вторым и еще более грозным. «События с поразительной быстротой подтвердили своевременность призывов к восстанию и к образованию временного революционного правительства... — писал Ленин на другой день после «Потемкина». — Теперь все социал-демократы выдвинули военные вопросы, если не на первое, то на одно из первых мест, поставили на очередь изучение их и ознакомление с ними народных масс. Революционная армия должна практически применить военные знания и военные орудия для решения всей дальнейшей судьбы русского народа»...
Слова о «всех социал-демократах» не были преувеличены. Вот что писала ставшая меньшевистской «Искра» в те же дни, озаглавив свой листок «Первая победа революция»: