«Крестьянский элемент и я считаю полезным для спокойной и плодотворной деятельности Думы. Крестьян можно уподобить цепному баласту, который придаст устойчивость кораблю — Думе — в борьбе со стихийными течениями и увлечениями общественной мысли», — вторил им крупный чиновник Шванебах.
Но «ценным баластом» мог быть не всякий крестьянин. С этим связан один из пикантнейших моментов «петергофских совещаний». В булыгинском проекте была статья, требовавшая от члена Государственной думы по крайней мере грамотности. Казалось бы, не велико требование, — но оно вызвало великое негодование дворянской правой. «Понятие грамотности, — говорил один из лидеров, — слишком условно и допускает весьма противоречивые толкования» (!). «За долгое время моего пребывания в деревне и близкого наблюдения за духовным миром крестьянства, — поддержал его другой правый лидер, богатый помещик Нарышкин, — я вынес глубокое убеждение в том, что неграмотные мужики обладают более цельным миросозерцанием, нежели грамотные. Первые (т.-е. безграмотные) проникнуты охранительным духом, обладают эпической речью. Грамотные увлекаются проповедываемыми газетами теориями и сбиваются с истинного пути...» Николая эти доводы совершенно убедили. «Я согласен с тем, что такие крестьяне с цельным мировоззрением внесут в дело больше здравого смысла и житейской опытности», — изрек царь. И злосчастная статья была устранена из проекта.
Князей, графов и тайных советников скоро ждало горькое разочарование, но пока что они могли утешаться «устойчивой сценой» и подсластить «ценным баластом» ту горькую пилюлю, которую история все-таки заставила их проглотить уже теперь: и интеллигентов и евреев пришлось пустить в Думу. Антисемитский характер избирательного закона был крайне неудобен в ту минуту, когда начинались мирные переговоры с Японией при посредничестве американского президента Рузвельта. Это драгоценное посредничество (мы помним, какую услугу оказала Америка России при заключении мира) отнюдь не разумелось само собой: к Рузвельту пришлось добывать нечто вроде рекомендательного письма от императора Вильгельма. Но Рузвельт не мог не считаться с общественным мнением Соединенных штатов, а нигде еврейские погромы не вызывали такого негодования, как в Америке. Напоминать о своем антисемитизме в эту минуту было более чем некстати, и Николай смиренно припрятал свою ненависть к евреям «до лучших дней». Скоро, мы увидим, он был более чем утешен. А на том, чтобы дать голос буржуазной интеллигенции, настаивали его министры, — в кадетских адвокатах и профессорах они правильно усматривали главную свою, в будущем российском парламенте, опору против крайних левых. Интеллигенция была вдобавок пущена только самая отборная: чтобы быть избирателем, в столице нужно платить за квартиру не менее 1 320 руб. в. год. т. е. иметь заработок в 5—6 тыс. золотых рублей. Не только городские учителя, но даже учителя гимназий, даже младшие преподаватели университетов не попадали в эту категорию, а студенты были заранее из нее изъяты кроме того еще и возрастным цензом: чтобы быть избирателем, нужно было иметь не меньше 25 лет. Как далеко все это было от «всеобщего избирательного права» (а ни одни уездный съезд статистиков или агрономов летом 1905 г. не помирился бы на меньшем, — «четыреххвостка» была так популярна, что слово это знал и понимал даже Николай!), покажут две-три цифры. Петербург при 1½ млн. населения имел 9½ тыс. избирателей, Москва с населением более 1 млн. — 14 тыс. (замоскворецкое купечество помогало), Одесса с 405 тыс. жителей — 7 тыс избирателей и т. д.
Рабочие были лишены права голоса и в окончательном проекте, — за этих «крамольников» и Рузвельт, слава богу, не заступался и министрам они не были нужны. Пролетариат поэтому был избавлен даже от надобности ответить на этот избирательный закон бойкотом. Но пролетарская партия немедленно, в лице большевиков, призвала к бойкоту и те классы населения, которые имели право голоса на выборах. Судя по тому, как встречала буржуазная публика социал-демократических ораторов на собраниях 1905 г., когда заходила речь о Думе, можно думать, что в городах бойкот прошел бы блестяще. Но «булыгинская дума» осталась на бумаге, — революция не дала времени даже приступить к выборам.
В то время как Николай с помещиками и чиновниками вырабатывали конституцию, которой никогда не суждено было осуществиться, лишенный ими всяких прав рабочий вырабатывал свою, которая воплотилась в жизнь, правда, не скоро, но зато оказалась гораздо более прочной. Тем же летом 1905 г. в России появился первый совет рабочих депутатов.
Эта рабочая конституция, в противоположность булыгинской, не обсуждалась ни в каких комиссиях, и по поводу нее не спрашивали мнения авторитетных экспертов-профессоров (при обсуждении булыгинского проекта был привлечен знаменитый историк Ключевский). Она выросла из самой жизни — из забастовочной борьбы, которую вели рабочие и с самодержавием и с хозяевами.
Мне уже неоднократно приходилось упоминать, что с января 1905 г. забастовки, если брать все пространство тогдашней России, не затихали ни на минуту. Чтобы нагляднее представить себе размах забастовочного движения этого года, приведем несколько цифр. Вот, во-первых, сравнение числа рабочих ( в тысячах ), бастовавших в России в 1905 г., и максимального числа рабочих (в тысячах же), бастовавших за пятнадцатилетие — 1894—1908 гг. — в других странах:
Германия
.....
527