Представление о стихийности деревенского движения было ошибкой не только некоторой части большевиков, но и — еще больше — легендой, усиленно распространявшейся меньшевиками и эсерами. Не владея по-настоящему городом, кроме Петербурга, меньшевики нигде не имели сколько-нибудь серьезного влияния на рабочее движение, ни в одном крупном центре, а роль эсеров в этом движении была совсем второстепенной, — и те и другие по-своему эксплоатировали деревню. Эсеры думали на нее опереться как на главную революционную силу; меньшевики видели в деревне силу контрреволюционную, тянувшую революцию назад и книзу: крестьянская стихия могла только испортить революцию — и испортила, а большевики в этой крестьянской стихии видят союзника рабочего класса.
Непосредственное знакомство с фактами деревенского движения, долгое время известными нам только в меньшевистско-эсеровской окраске, показало, что большевики были правы не только тактически, — что именно в союзе с крестьянством и нужно было вести революцию, — но и исторически: что именно так революция и шла. Выключая случаи — довольно редкие — когда организаторами деревенского движения являлись деревенские демократы в лице зажиточного крестьянства, это движение толкалось вперед именно рабочим движением.
Уже один из прокуроров в 1902 г. (см. гл. III, «Начало массового движения в деревне») отмечал влияние на харьковско-полтавские «беспорядки» промышленного кризиса, выгнавшего с фабрик и заводов обратно в деревню множество рабочих из крестьян. В 1905 г. эта обратная тяга из города в деревню усилилась в десятки раз и в десятки раз больше повлияла на крестьянское движение.
Просматривая одно за другим полицейские донесения, мы видим, что «стихийные» выступления крестьян были подчас недурно организованы: по набату быстро собиралась толпа, не теряя времени, почти с механической точностью, громила, развозила и разносила имущество; когда появлялись стражники или казаки, — все было кончено. Кто все это организовал? Этого не могла не заметить даже полиция. «Движение несомненно руководится извне, весьма скрыто и умело, — писал курский губернатор Борзенко, — крестьяне тщательно скрывают своих вожаков». Объяснение о «стихийности» крестьянской революции 1905 г. не лучше разговоров о стихийности «бессмысленного» пугачевского бунта. Там, мы знаем, организаторы были в лице главным образом дворовых людей — этой по преимуществу промышленной, ремесленной ячейки крепостной деревни. Кто сменил этих первобытных агитаторов через сто тридцать лет?
Сначала мы слышим только эхо этой новой силы. В Рязанской губернии, по словам ее тогдашнего начальства, источником волнений были между прочим «слухи, приносимые однодеревенцами, приходящими из городов и в особенности из фабричных районов». В Льговском уезде Курской губернии «стало замечаться брожение, вызванное тревожными событиями в С.-Петербурге и забастовками рабочих во многих городах империи». Это было еще весною 1905 г. В то же время и в Воронежской губернии «толки и нервное настроение среди крестьян» вызывали «сведения... о рабочем движении в Петербурге и других местностях». (Ср. донесение екатеринославского губернатора: «Несомненно стачки рабочих на железных дорогах и заводах отражаются на крестьянах».) 9 января всколыхнуло не только город и промышленные районы, — его толчок почувствовали и в черноземной глуши.
Здесь заалел еще только отраженный свет пролетарской революции. В других губерниях связь была прямее. В Калужской губернии сигналом к восстанию было «массовое возвращение крестьян с отхожих промыслов по случаю безработицы на юге и приостановки многих фабрик и заводов, а также по случаю всякого рода забастовок в Москве». Распропагандированный в городе, рабочий, став безработным, нес пропаганду к себе, в родную деревню. То же было и в Симбирской губернии, где «распространителями прокламаций» были «преимущественно местные же крестьяне, возвращающиеся с заработков из Самары и низовых приволжских городов».
В Черниговской губернии, в окрестностях разгромленного в 1905 г. хутора Терещенки, «неспокойное настроение крестьян села Сального, поддерживаемое пользовавшимся влиянием на крестьян местным крестьянином Евдокимом Кузьмичевым и его сыновьями, значительно обострилось в начале февраля 1905 г. после возвращения в село Сальное к тому времени с заработков на юге местного же крестьянина Лаухина и других и перешло затем в брожение — крестьяне стали собираться на улице группами и вести беседу между собой».
Понемногу облик «возвращающегося с заработков» крестьянина становится конкретнее. В Карачевском уезде Орловской губернии « возвращающиеся с шахт рабочие подговаривают делать то, что делается на заводах: «гоните управляющих, — говорят они, — и сами становитесь на их места, снимайте рабочих». В Дмитровском уезде той же губернии «возвратившиеся запасные чины и рабочие с шахт, пользуясь низким уровнем населения, волнуют его, вследствие чего настроение крестьян принимает иногда угрожающий характер». В Черниговской губернии «получены сведения от предводителя, от землевладельцев Суражского уезда, что возобновилось между крестьянами брожение, подстрекаемое возвратившимися с промыслов вооруженными шахтерами, которые ходят шайками, производят буйство». В селе Цинке Мглинского уезда, — рассказывает историк движения в Черниговской губернии, — «по жандармскому донесению, все было тихо до июня 1906 г. Но вот появился в деревне возвратившийся с работ в шахтах крестьянин Штыркунов, и... «пошло лихо»... По настоянию «агитаторов» состоялся сельский сход, где были выработаны условия на помещичьи работы. Был избран «рабочий комитет», задачей которого было следить за тем, чтобы эти условия никем не нарушались. Дело было поставлено так: помимо комитета экономия не могла достать рабочих даже по высоким ценам. «Комитет прибрал к рукам всю деревню», — доносила полиция. В село приглашались «приезжие агитаторы», причем на расходы по этому «приглашению из заработной платы каждого крестьянина комитетом производились установленные удержания. Сельским старостой был избран упомянутый Штыркунов».
И это участие шахтеров дает любопытные отзвуки в технике крестьянского восстания. Из Бахмута 7 июля 1905 г. телеграфировали: «В деревне Червановка Бахмутского уезда крестьяне сожгли в экономии землевладельца Васильева скотный двор с находившимся в нем скотом, сарай и взорвали водяную мельницу динамитом ».
Как в дни пугачевщины крепостной горнорабочий, так теперь полукрепостной крестьянин-шахтер оказывается самым близким к деревне образчиком пролетарской революции. Недаром так ненавидели шахтера еще в 1918 г. белые генералы — Краснов и Деникин. Было за что. «Низкий уровень населения» везде делал легкой спайку между всеми слоями трудящейся массы — вольно было генералам держать эту массу всюду на одинаково «низком уровне». Но на шахтере, правнуке уральского пугачевца, и здесь опять-таки дело не останавливалось. Понемногу все в тех же губернаторских донесениях вырастают перед нами одна за другой фигуры уже из квалифицированного пролетариата.