Татарские порядки прочно укрепились на Руси, особенно на северо-востоке, около Москвы и Владимира. Татарский способ раскладки податей (по сохам, так называемое «сошное письмо») удержался до середины ХVII столетия. Мы увидим дальше, как объединение Руси около Москвы было на добрую половину татарским делом. Но это будет еще впереди. И прямые, непосредственные следствия татарского нашествия были очень велики. Городская Русь, истощенная собственными грабежами, подбитая передвижкой мировых торговых путей с Черного моря и Днепра на Средиземное море и Рейн, была окончательно добита татарами и после татарского разгрома оправиться не могла. Россия стала той деревенской страной, какой мы привыкли ее видеть. И сложившиеся в этой деревенской Руси порядки были не похожи ни в дурную, ни в хорошую сторону на то, что представляла собой городская Русь Х и XII столетий. Князь и его боярин, работорговцы вначале, теперь превращаются в землевладельцев. Вместо того чтобы доставлять товар на невольничьи рынки, они сажают теперь захваченных ими пленников на землю, делают из них своих «смердов». Все это случилось конечно не сразу — не в один-два года, даже не в одно-два десятилетия. Задолго до татар, в XII в. боярин из ростовщика и торговца превращается в сельского хозяина: у него, по «Русской правде» есть село, в селе — приказчик и всякие рабочие. У одного князя летопись насчитывает 700 человек такой сельской челяди; про другого — галицкого князя Романа—даже поговорка сложилась: «Романе, Романе, худыми живеши, Литвою⁷ ореши», потому что он литовских пленников сажал на землю и заставлял пахать. Все это однако первое время не мешало князьям и боярам разбойничать и при случае торговать награбленным, а ростовщичество даже отлично уживалось с сельским хозяйством, доставляя рабочие руки в лице закупов. Только падение городов прочно усадило боярина в его усадьбе и окончательно сделало его «барином», помещиком.

От городской Руси (историки обыкновенно называют ее «Киевско-новгородской», по двум главным городам) осталось порядочное количество письменных памятников, показывающих, что в то время в городах, особенно при княжеских дворах, люди были уже довольно развиты умственно, имели литературные, художественные интересы и т. д. Князья не только грабили, а увлекались военной славой. Их придворные поэты воспевали их подвиги и оплакивали их несчастья. Одна такая придворная поэма — «Слово о полку Игореве» — до нас дошла целиком; она рассказывает о неудачном набеге одного князя на половцев. От других подобных поэм или песен сохранились отрывки в летописях, которые велись при каждом княжеском дворе; князья ссылались на летописи, когда им нужно было доказать свою правоту или неправоту соседа. Само собою разумеется, что в этих летописях князья не только на первом месте, но и о них рассказывается все хорошее, что можно рассказать, а об их врагах — все дурное. Если даже и летописи не могли скрыть тех киевских революций, о которых говорилось выше, значит уж слишком громкое было дело, о нем говорилось в народе, и летописцу ничего не оставалось, как оправдывать своего князя, сваливать вину на его молодость, на плохих советников и т. п. Вообще летописцы всячески старались возвеличить князей; это именно из летописей Киевской Руси новейшие историки извлекли разные сказки о том, будто князья явились на Русь, чтобы установить порядок, прекратить преступления, защитить обиженных и т. д., — сказки, которые и теперь можно прочесть в плохих исторических книжках, распространявшихся царским правительством.

Это возвеличение князей объясняется не только тем, что летописцы были придворные люди, но и тем еще, что это были по большей части люди духовные, придворные священники или настоятели монастырей, основанных и щедро одаряющихся князьями. Светских грамотных людей в то время было еще мало; «Русская правда» например не знает еще письменных договоров, а священники все поголовно и тогда были грамотные; естественно, что они чаще всего являлись писателями. Но христианская церковь обязана своим существованием и процветанием в России князьям и боярам. Когда у нас начал образовываться верхний слой общества (см. выше), он гнушался старыми, славянскими, религиозными обрядами и славянскими колдунами, «волхвами», а стал выписывать себе вместе с греческими шелковыми материями и золотыми украшениями и греческие обряды и греческих «волхвов», священников.

Православная церковь конечно всячески раздувала значение этого события, так называемого «крещения Руси», но на самом деле перемена была чисто внешняя, и дело шло об изменении именно обрядов, а религиозные верования и до и после крещения оставались и тогда и гораздо позже, до наших дней, — анимизмом⁸, т. е. верой в то, что весь мир населен бесчисленным количеством духов, злых и добрых, но больше злых, чем добрых, от которых зависит все, что происходит в мире, — движение небесных светил, погода, урожай, счастье и несчастье человека, — все это определяется капризной волей этих духов.

Анимизм был некогда основным верованием всего человечества и до сих пор живет в языке. Когда мы говорим «солнце встает», то мы повторяем слова человека, жившего тысячи лет назад и искренне убежденного, что солнце есть живое существо, что оно каждый вечер ложится спать и утром встает с постели. Когда мы говорим «лес шумит», «река бежит», мы этим самым изображаем их живыми существами. Но сейчас это — только слова, а когда-то человек, повторяю, действительно верил, что вся природа оживлена. Духов, которые двигают всей природой и от которых зависит существование человека, конечно страшно боялись. Их старались всячески умилостивить, и так как наивно думали, что у этих духов были те же потребности, как и у людей, старались этих духов накормить, снабдить даже одеждой, — словом, ублажить их так, чтобы им было не на что жаловаться. Когда явилось христианство, то к прежним духам прибавилось много новых, христианских, ангелов и святых. Но вообще эти верования не изменились. Продолжались и жертвоприношения, только вместо того, чтобы непосредственно отдавать духу курицу, барана, лошадь или что другое, это отдавалось духовенству, которое, предполагалось, умеет как-то ублажить соответствующих духов святых или напугать соответствующих злых духов. Христианское духовенство таким образом заменило собою тех волхвов и кудесников, которые будто бы узнавали судьбу раньше.

Древнерусский анимизм особенно ярко выразился в «житиях святых», в особенности в сборнике рассказов из жизни монахов главного древнерусского монастыря — Киево-печерского. Вся жизнь древнерусских угодников и монахов состояла из бесчисленных схваток с разными «злыми», т. е. враждебными христианству, духами, причем помощникамн монахов выступали «добрые», т.е. христианские, духи святые и ангелы. Попутно мы узнаем, что в древнерусском монастыре ничего не делалось даром и монахом нельзя было сделаться, не заплатив денег, — словом, все было пропитано таким же духом торгашества, как и вся жизнь древне-русского города.

Образование Московского государства

Русский феодализм; помещик и крестьянин; отношение населения к земле — крупные и мелкие феодалы; крестьянские повинности: «натуральное хозяйство», торговля и положение купцов. Образование феодальной монархии; почему объединение произошло около Москвы? Пути сообщения, густота населения; татары. Православная церковь; союз митрополита с татарском ханом; союз церкви и московского князя. Экономическая почва объединения; рост города Москвы; выделение ремесленников и торговцев, образование буржуазии. К XIII в. нашего летосчисления, т. е. лет 600 назад, у нас установились те порядки, которые принято называть феодальными⁹. Сущность этих порядков заключается в том, что вся земля со всем ее населением находится во власти небольшого количества военных людей, которые со своей вооруженной челядью господствуют над трудящимися классами. Этих военных людей, собственно говоря, нельзя было назвать землевладельцами, потому что земли дикой, необработанной, покрытой лесами, было в те времена сколько угодно, и она сама по себе цены не имела. Но среди лесов и болот были рассеяны деревушки крестьян-земледельцев, отчасти крестьян-промышленников, ловивших рыбу, бивших зверя, разводивших пчел. И вот то, что вырабатывали эти крестьяне, и попадало в руки господствующих военных классов. Как в Западной Европе, так и у нас, в России, этот класс не состоял из равных людей. Чем больше деревень захватывал тот или другой феодал, по-русски выражаясь — «боярин», «барин», тем больше было его значение. У нас самые крупные из них назывались князьями, помельче — боярами, еще мельче — детьми боярскими. На западе Европы лестница была длиннее и отношения сложнее, — там мы находим «герцогов», «графов», «маркизов», «баронов» и т. д. Но суть дела была одинакова и там и тут. Более мелкие феодалы поступали обыкновенно в зависимость от более крупных. Зачем им это было нужно? Да потому что в феодальном мире все держалось на насилии, и человек послабее, даже если он был вооружен и имел вооруженную дворню, всегда мог ожидать, что на него нападет сосед сильнее его и самого его сделает рабом или по крайней мере выгонит его из усадьбы, усадьбу сожжет, а деревню с крестьянами заберет себе.

Что касается самих крестьян, то их нельзя в это время было назвать крепостными. Крестьянской крепости 600 лет назад в России быть не могло просто потому, что никаких «крепостных», прочных отношений в деревне в это время не было. Как мы сейчас указали, земли было вдоволь. Земледельцы передвигались среди необозримых лесов, вырубали участки этих лесов, сжигали их, устраивали там пашню. Когда эти места переставали давать урожай, крестьяне передвигались на другие. Таким образом население тогдашней России постоянно передвигалось с места на место. Очень редко внук крестьянина умирал на том месте, где родился дед. И даже в течение своей жизни крестьянину приходилось переменить несколько, может быть даже не один десяток пашен. При такой подвижности населения господствующему классу не было никакой выгоды закреплять это население к какому-нибудь одному месту. Крестьяне были прикреплены к земле и к владельцам только гораздо позже, когда стало тесно, земли стало меньше и появилось правильное хозяйство, — сначала переложное, потом трехпольное.

Мы сказали сейчас, что сами феодалы не были между собою равны. Но не следует представлять дело и так, что будто один из них господствовал, а другие безусловно подчинялись. Нет. Если мелкие феодалы каждую минуту боялись, что их разграбят и разорят более крупные, то и крупные могли бороться с другими крупными феодалами, только опираясь на большое количество подручных (в Западной Европе они назывались «вассалами»). Тут зависимость таким образом была обоюдная. И феодальное общество, поскольку речь шла о военном классе, нужно представлять себе как кучку людей, связанных между собой договором. Содержание этого договора было всегда одинаковым и заключалось в том, что крупные феодалы обещали мелким защиту и покровительство, а мелкие обещали по их призыву садиться на коня и явиться «людны и оружны», т. е. с вооруженными холопами, со своим собственным вооружением, когда крупный феодал (в Западной Европе он назывался «сюзереном») этого потребует. Остается прибавить, что этим вооруженным холопам (в древней Руси они назывались «послужильцами») тоже давали в распоряжение деревни, а иногда и несколько деревень с крестьянами, для того чтобы привязать их к их господину. Из этих вооруженных холопов мало-помалу составился целый класс мелких феодалов, которых позже стали называть «помещиками» и из них сложилось позднейшее дворянство. Как видим, все это — люди военные по своему постоянному занятию, они не хозяйничали, не могли и не хотели хозяйничать. Правда, у них при их избах была иногда небольшая запашка, огород, сад с яблонями, сливами и т. д., но все это шло только для собственного обихода. Ничего из этого не поступало на сторону. Точно так же и их крестьяне не продавали произведений своего труда, а платили дань своему барину натурой. Каждый двор например давал барана, пять кругов сыра, мешок пшена и т. д. Таким путем посредством натуральных поборов получали не только сырье, но и предметы промышленности. Так свой кузнец платил оброк барину топорами или делал для него и для его вооруженной челяди кольчуги, мечи и т. д. Свой плотник ставил барину избу, свой кожевник дубил для него кожи, а свой сапожник делал из этой кожи сапоги. Каждый феодал, даже мелкий, старался таким образом обойтись услугами своих людей.