Вся эта закулисная история I Думы стала известна только теперь; тогда же, повторяем, даже некоторые рабочие относились к Думе серьезно, видели в ней какой-то «этап» революции. Наивную доверчивость мелкобуржуазных масс мы уже видели. Видели мы также, что крестьянское движение разгорелось в большой пожар именно к весне—лету 1906 г., т. е. тоже к I Думе. А крестьянское движение имело огромное влияние на войска. Известия о «беспорядках» в различных полках стали приходить прямо десятками. И на этот раз движение захватило и петербургский гарнизон: даже первый полк гвардии — Преображенский — выразил свою солидарность с Трудовой группой. Причину этого мы опять видели: Трудовая группа выражала интересы «хозяйственного мужичка», дававшего главный процент солдатской массы столичных полков (характерно, что еще одним из первых восстаний крестьян в 1902 г. руководил запасный унтер-офицер Преображенского полка). Опасность для правительства это представляло конечно меньшую, нежели менее частые солдатские бунты осени 1905 г., ибо только на фоне революционного выступления пролетариата солдатский бунт мог приобрести крупное революционное значение. Но на обывательскую массу это сильно действовало; сильно действовало это, как сейчас увидим, и на правительство.
Все это во много раз более трудным делало положение думских кадетов. Нужно было «соответствовать» не только трудовикам в самой Думе, — нужно было итти в ногу и с движением широких масс вне Думы. Кадеты — они в этом сами признавались — шли в Думу тушить революцию, а она от Думы именно и начала, казалось, вновь полыхать. Еще в области чисто политической, пользуясь малой сознательностью трудовиков и совершенной бессознательностью внедумской массы, кадеты кое-как изворачивались. Холопский адрес царю подсунули они трудовикам, и те его послушно приняли. Но уже в области социальной наладить внутренний мир оказывалось труднее. Левые помещики были дворяне и делали такими оставаться. И вот, когда встал вопрос об уничтожении сословий, из уст представителей конституционно- демократической партии послышались совсем странные речи. Кадетский специалист по государственному праву Кокошкин говорил: «Мы желаем сохранить сословия, но все реальное содержание сословий обусловливается и сводится к неравенству прав, к известным привилегиям или ограничениям. Раз привилегии и ограничения будут уничтожены, то реального различия существовать уже не будет. Остается только один вопрос — вопрос о названии, который не заслуживает внимания». Пусть дворяне все-таки называются дворянами, а крестьяне — крестьянами... А когда дворян прокатили на вороных по Тамбовской губернии, кадеты добились отмены выборов Думою, в связи с чем 10 депутатов-крестьян должны были уйти. Крестьяне это заметили.
Но со всей непримиримостью должны были встать противоречия, когда начались прения по запретному для Думы, — но она этого не знала, — аграрному вопросу. Мы знаем, что Думу решено было разогнать, если она вообще коснется этого вопроса, а она ни о чем другом почти и не говорила. Аграрный вопрос занял три четверти времени всей короткой думской сессии. Столковаться, казалось, было нетрудно: мы помним, что и крайнее левое крыло Думы — трудовики — стояло в этом вопросе на соглашательской позиции, — настоящих аграрных революционеров в Думе вовсе не было. Но трудовики и тут были искренними соглашателями: не всю помещичью землю и не даром, но они все-таки надеялись получить. А кадеты, под давлением своего помещичьего крыла, старались, чтобы большая часть земель осталась у помещиков и чтобы последние никак не лишились необходимых им рабочих рук. Они соглашались пожертвовать только «диким помещиком», «земельным ростовщиком». «Без всяких ограничений подлежат отчуждению все земли, — гласил кадетский проект, — обычно сдававшиеся до 1 января 1906 г. в аренду за деньги, из доли или за отработки, а также земли, обрабатывавшиеся преимущественно крестьянским инвентарем, и земли, впусте лежащие, но признанные годными для обработки». Но отнюдь не подлежат отчуждению «земли, на которых расположены фабрично-заводские или сельскохозяйственные промышленные заведения, т. е. земли, для них технически необходимые, находящиеся под строениями, складами, сооружениями и пр.».
Итак помещичью землю, на которой барин сам не хозяйничал, — изволь, но крупного хозяйства — боже сохрани! — не трожь. А между тем мы помним, конкуренция-то была между крупным и мелким хозяйством, и громить-то начали крестьяне с арендаторов-капиталистов. Но на этот счет кадетская программа говорила совершенно категорически: «При этом является желательным доведение размеров обеспечения до потребительной нормы, т.-е. такого количества земли, которое, по местным условиям и принимая в расчет прочные промысловые доходы, где таковые существуют, было бы достаточно для покрытия средних потребностей в продовольствии, жилище, одежде и для несения повинностей».
«Потребительское» крестьянское хозяйство кадеты соглашались допустить: пусть мужичок не голодает; но чтобы пустить его конкурировать на рынке с помещиком как производителя, — это уж извините. Один из наиболее искренних кадетов Е. Н. Щепкин признавался откровенно, что кадетский проект — «это повторение реформы 1861 г.». Там было «освобождение» в кавычках; теперь будет «наделение землей» — тоже в кавычках. Но крестьяне были уже не те, что в дни «великой реформы». «Мы теперь не должны останавливаться на полумерах, как это было в 1861 г.», — прямо заявил один из крестьянских депутатов Думы. «Если землевладельцы не согласны уступить свою землю (подразумевалось, на условиях Трудовой группы), — говорил другой, — то народ все равно возьмет ее и ничего не уплатит».
С точки зрения правительства такие речи явно провоцировали на разгон. Это не было уже правительство Витте, — Николай поспешил расстаться с крайне несимпатичным ему министром, как только был заключен заем, ради которого главным образом Витте и поставили во главе кабинета; предлогом было «левое» большинство Думы (кадеты и трудовики), — но впоследствии Столыпина не уволили же за еще более «левую» II Думу. Этот Столыпин, бывший саратовский губернатор, считавшийся там «либералом» (он и впоследствии показал себя как правый октябрист), в сущности был душою нового кабинета; премьером формально был старый чиновник Горемыкин, всегда выдвигавшийся на пост, когда от занимавшего его требовалось прежде всего полное безличие. Столыпина выдвинули в июне, одновременно с тем, как дворянский съезд приступил к Николаю с настойчивым требованием положить конец раздавшимся на всю Россию разговором об отобрании у дворянства его земель. Дума «исполнила условие» — заговорила об аграрном вопросе и даже говорила исключительно о нем, — Думу явно надо разогнать. Дворянство не могло терпеть более.
Столыпин — он был как раз министром внутренних дел — брался провести этот разгон собственными средствами. Но это предполагало полную уверенность начальства в своей вооружеyной силе, а этой уверенности у Трепова, попрежнему еще стоявшего за Николаем (Трепов умер лишь в конце лета 1906 г.), не было. Уж если преображенцы оказались ненадежны, что же думать о других полках! И вот у Трепова явилась мысль использовать для разгона кадетов. Правительство не могло не оценить той ловкости, с какой кадеты одурачили своих избирателей в марте. Почему им не удастся то же в июле? Думу распустят, но останется «думское» министерство, комитет уполномоченных «народного представительства», — можно даже изобразить это простачкам как большой «шаг вперед».
Столыпину очень не хотелось уступать место кадетам. Он стал подбивать Николая на образование «коалиционного» кабинета из чиновников (прежде всего его самого) и «общественных деятелей», повторяя таким образом попытки Витте в ноябре 1905 г. Но «общественные деятели», в лице приглашенного в премьеры нового кабинета Шипова, решительно высказались за призвание к власти именно кадетов. Шипов говорил Николаю при их личном свидании в Петергофе: «В настоящее время и при сложившихся условиях возможно образование кабинета только из представителей большинства Государственной думы. Оппозиционный дух, который в настоящее время ярко проявляется среди конституционной-демократической партии, не может внушать серьезных опасений. Такой характер ее в значительной мере обусловливается занимаемым ею положением безответственной оппозиции. Но если представители партии будут привлечены к осуществлению правительственной власти и примут на себя тяжелую ответственность, с ней сопряженную, то нынешняя окраска партии несомненно изменится, и представители ее, вошедшие в состав кабинета, сочтут своим долгом значительно ограничить требования партийной программы при проведении их в жизнь и уплатят по своим векселям, выданным на предвыборных собраниях, не полностью, а по 20 или 10 коп. за рубль».
Николай пожелал знать, как именно кадеты будут надувать своих избирателей. И Шипов удовлетворил его любопытство, объяснив ему, как это можно сделать по пяти главным вопросам: отмене смертной казни, политической амнистии, аграрному вопросу, равноправию всех национальностей и автономии Польши. В дополнение Шипов сказал, «что если представители конституционно-демократической партии были бы призваны к власти, то весьма вероятно, что в ближайшем времени они признали бы необходимым распустить Государственную думу и произвести новые выборы с целью освободиться от многочисленного левого крыла и создать палату из сплоченных прогрессивных элементов страны. Государь, как мне казалось, был удовлетворен представленными мной пояснениями и спросил, кто из членов конституционно-демократической партии пользуется в ней большим авторитетой и более способен к руководящей роли».
Милюков в своей статье по поводу воспоминаний Шипова не опровергает этой характеристики и даже почти подтверждает ее. Он говорит: «Несомненно Шипов был прав в том, что кадеты у власти оказались бы вовсе не такими разрушителями и революционерами, какими представлял их Столыпин и все, кому это было нужно. Несомненно, что в порядке практического осуществления программы были бы введены все поправки и дополнения, диктовавшиеся государственными соображениями».