Промышленный капитализм

Переходные формы от торгового капитала к промышленному; система домашнего производства. Мануфактура; преимущества машинного производства. Дальнейшее развитие торгового капитала; новые предметы товарообмена; внешняя политика торгового капитала; участие России в Семилетней войне. Промышленная революция в Англии; хлебные цены и русское помещичье хозяйство; хлебный вывоз и турецкие войны. Англо-русский союз; континентальная блокада и развитие в России промышленного капитализма. Поковительственная система; развитие русской текстильной промышленности. Промышленный капитализм и крепостное право; медленный рост внутреннего рынка. Поиски внешних рынков; военная империя Николая I. Столкновение Англии и России на этом пути; Крымская война. Поиски внешнего рынка не удались, приходилось расширять внутренний; крестьянская реформа 1861 г., влияние торгового капитала; смысл «освобождения с землей». Рост налогового гнета; выкупные платежи; другие повинности. Развитие сельского хозяйства и промышленности после реформы. Торговый капитал не организовал производства: он брал готовое. Крестьянин сеял и жал хлеб, рыбак ловил рыбу, охотник бил зверя, сапожник точал сапоги, деревенские женщины ткали холст, как умели и как научились от отцов и дедов, матерей и бабушек. Купец приходил и брал; потом он начал иногда давать сырье, чтобы вернее закабалить мелкого производителя. Получив в долг кожу, сапожник например уже никому не смел продать сделанных сапог, кроме купца, которому он был должен. Эта так называемая «система домашнего производства» в сущности мало отличалась от той системы, при помощи которой обеспечивал себе рабочие руки помещик XVI—ХVII вв.

При помощи этого простого способа можно было собрать и двинуть на рынок огромное количество товара. В конце ХVIII в. из России только за границу вывозилось ежегодно более 10 млн. м холста. Но наш деревенскнй холст конечно не только вывозился за границу: внутри самой России его продавалось в несколько раз больше. Одна Тверская губерния (входящая теперь частью в Московскую область, частью в Западную) в то же время продавала не менее 7 млн. м в год. Так как в конце XIX в. та же губерния продавала более 11 млн. м холста, то выходит, что за 100 лет производство холста тверичами увеличилось немного больше, чем в полтора раза, тогда как население Тверской губернии увеличилось с тех пор в два с половиной раза. Выходит, что полтораста лет тому назад каждый тверич вырабатывал больше холста для рынка, чем в наши дни. И состояния наживались этим путем огромные: полотняный «фабрикант» Гончаров, «фабрика» которого, как и большинства «фабрикантов» тех дней, состояла главным образом из ряда контор, где раздавали крестьянам-кустарям сырье и принимали у них готовый товар, нажил 6 млн. руб., что на золотые рубли 1914 г. составило бы миллионов 12.

Но при всем том у этой системы была и своя оборотная сторона. Самостоятельное мелкое производство чрезвычайно мало подвижно. Когда люди работают по дедовским и прадедовским обычаям, без машин, они из года в год вырабатывают одно и то же количество одинакового товара. А рынок капризен: сегодня ему нужно столько товара, а завтра или на следующий год — втрое больше. Мода еще капризнее: уже при Петре наши кустари подвергались всяческим напастям и неприятностям, вплоть до наказаний от начальства, за то, что они ткали слишком узкое полотно, в Западной же Европе требовали широкого. А им широкие берда негде было в избе поставить. И уже при Петре (начало XVIII в.) это привело к попыткам устраивать полотняные мануфактуры с сотнями рабочих, собранных в одном помещении, где можно было ткать полотно на всякие образцы и в любом количестве. Фабриками это еще нельзя было назвать, потому что работали в этих помещениях преимущественно руками, а не машинами, но это было уже крупное производство. Вслед за концентрацией (сосредоточением в одних руках) обмена началась и концентрация средств производства. Кустарь работал в своей избе и своими инструментами, рабочий мануфактуры работал в чужом помещении и на инструментах, принадлежащих его хозяину. Кустарь был самостоятельный мелкий производитель, а в рабочем мануфактуры был уже зародыш современного пролетария.

Пока только зародыш. Потому что новейший пролетарий — человек свободный, по вольному найму работающий у фабриканта, а мастеровые русских мануфактур XVIII столетия были люди несвободные: либо крепостные хозяина мануфактуры, либо арестанты, солдаты и т. п., отданные в распоряжение хозяина начальством. И для промышленного капитализма первым русским мануфактурам еще много нехватало. Прежде всего, что мы уже упоминали, нехватало машины. Это очень важно потому, что только машина дает перевес крупному производству над мелким, делает крупное производство безусловно выгоднее мелкого. Машины тем выгоднее, чем крупнее. При паровой машине в 5 сил например каждая сила обходится в 354 руб. в год, при машине в 50 сил каждая сила стоит ежегодно уже только 105 руб., а при машине в 3 тыс. сил — всего только 36 руб. Вот почему не только фабрика забивает мелкого производителя (в 1866 г. у нас в России 95 тыс. ткачей работало на фабриках, а 65 тыс. — на дому; в 1890 г. на фабриках работало уже 242 тыс. ткачей, а на дому — только 20 тыс.), но и крупные фабрики забивают мелкие и средние предприятия (с 1904 по 1909 г. число рабочих в России увеличилось всего на 7%, а число рабочих на фабриках, имевших более тысячи рабочих, на 20%; на этих огромных фабриках было занято больше трети всех рабочих — 672 тыс. из 1 788 тыс.). Но огромные предприятия XVIII в. (в России и тогда были мануфактуры более чем с тысячью рабочих) работали вручную, и это не всегда было выгоднее, чем работа кустарей. Кустарь, получавший поштучно, больше «старался», чем крепостной мастеровой, ничего за работу не получавший. И хотя на тогдашних мануфактурах употреблялись самые варварские наказания, так что, по свидетельству одного современника, вдобавок дворянина и помещика, крестьяне говорили: «в этой деревне фабрика» с таким видом, как будто хотели сказать: «в этой деревне чума», — несмотря на все жестокости, из рабочего мануфактуры все же не удавалось выбить столько «прибавочного продукта», сколько можно было выжать из кустаря. Большая часть русских фабрикантов XVIII в. или разорилась или перешла к самому легкому способу «фабрикантства», — начала раздавать сырье кустарям, т. е. превратилась в скупщиков.

Таким образом первым русским мануфактурам (их уже в 1725 г. считалось более двух сотен) нехватало не только машин, а кое-чего другого еще: свободного рабочего, который был бы заинтересован в том, чтобы работать лучше и сработать как можно больше. Сразу мы натыкаемся таким образом на коренное противоречие между торговым и промышленным капиталом. Первый был заинтересован в порабощении мелкого производителя и потому поддерживал крепостное право, второму нужен был свободный рабочий, и потому он должен был добиваться освобождения крестьян. Развитие промышленного капитализма должно было повернуть тот краеугольный камень, на котором держалось все русское общественное и государственное устройство до ХVIII в. Раньше чем создать себе собственного могильщика в лице пролетариата и для того, чтобы достигнуть этой цели, промышленный капитал должен был сам сделаться могильщиком того романовского государства, которое мы описывали в конце предыдущего очерка.

Это было совсем не так легко и просто. Не следует представлять себе дело так, что торговый капитал «кончился», а промышленный на его месте «начался». Такое представление было бы совершенно неправильно. Торговый капитал продолжал существовать в России и после того, как у нас появились не только зачатки промышленного капитализма, но и этот последний в зрелом виде, с машинами и вольным рабочим. Мало этого: торговый капитал продолжал развиваться и полного своего расцвета достиг как раз во второй половине XIX столетия, когда под его влиянием произошло одно из самых замечательных событий в новейшей экономической истории России: постройка сети железных дорог в 1860—1870 гг. Даже в начале XX в. такая влиятельная буржуазная партия, как «октябристы», представляла собою главным образом старокупеческий торговый капитал, тогда как представительство промышленного сосредоточивалось в партиях кадетов и прогрессистов. Те победы, которые одерживал промышленный капитал, были им одержаны в союзе с торговым; «свобождение» крестьян (не только от помещиков, но и от доброй части их собсгвенной крестьянской земли) в 1861 г. могло состояться только потому, что оно и торговому капиталу оказалось выгодно. А полной ликвидации крепостнического государства долго не удавалось достигнуть, потому что торговому капиталу это государство было нужно. И оно дожило до февральской революции 1917 г. Политическое торжество промышленного капитализма только на 8 месяцев опередило пролетарскую революцию.

Торговый капитал сложился у нас, в новгородско-московские времена, на вывозе предметов роскоши — ценных мехов, шелка и т. п. Предметы массового потребления стали у нас вывозиться только после Северной войны, когда Россия получила в свое обладание ряд гаваней на Балтийском море. В предшествующее время хлеб например вывозила в Западную Европу Польша, от которой близки были такие удобные балтийские порты, как Данциг и Кенигсберг. Удобство этих гаваней состояло в том, что они никогда не замерзали, тогда как Петербург, Ревель, Выборг и даже Рига оставались запертыми льдом несколько месяцев в году. Русский торговый капитал с самого начала стремился завладеть хоть одной незамерзающей балтийской гаванью, и лет сорок спустя после Северной войны Россия вновь вмешалась в огромную войну, происходившую в Западной Европе (главным образом между Англией и Францией; но на стороне первой была кроме, того Пруссия, а на стороне второй — Австрия), так называемую Семилетнюю. Целью этой войны для России было завладеть Курляндией, с ее незамерзающими гаванями Виндавой и Либавой. Курляндия была тогда «самостоятельным» государством, зависевшим то от России, то от Польши, но Польша была уже так слаба, что с нею не считались, и соперницей России была главным образом Пруссия; с нею и велась война. Русским удалось было завладеть даже одною из прусских гаваней — Кенигсбергом. Но Россия была так истощена войной, что вынуждена была заключить мир, ничего не добившись.

До этой войны Россия вывозила только сало, мачтовый лес, пеньку, воск и меха по-старому. Последняя статья понемногу теряла значение, по мере того как русские пушные богатства истощались, а на рынке появлялись все в большем и большем количестве американские меха. Воска требовалось тогда довольно много, потому что сальные свечи были очень неудобны и неопрятны, а стеариновых делать еще не умели, керосин также не умели употреблять. Поэтому во всех богатых домах, по крайней мере в «господских» комнатах, горели восковые свечи. Пеньку и мачтовый лес покупали преимущественно англичане, вообще главные покупатели русских товаров, державшие в руках всю русскую вывозную торговлю. Они же доставляли и всю мануфактуру для высших классов русского общества — от «аглицкого» сукна до почтовой бумаги, конвертов и даже облаток, которыми заклеивали письма. Произведения русских мануфактур больше распространялись среди простонародья или покупались казной (сукно для армии например, парусина и канаты для флота и т. д.). Только в конце Семилетней войны стали говорить, что для России «хлебный торг натуральнее всех», и только с первых лет XIX столетия хлебный вывоз начинает приобретать для русской торговли то значение, какое он имел до войны 1914 г. На хлебном вывозе главным образом окончательно вырос и развился русский торговый капитал.

Он с чрезвычайной ловкостью использовал при этом развитие чужого промышленного капитализма. Почему англичане до 1760 г. не покупали русского хлеба? Да потому, что у них своего было достаточно: Англия тех дней была прежде всего земледельческой страной. Но в середине XVIII в. в Англии происходит промышленная революция; благодаря обезземелению крестьян помещиками в Англии образуется многочисленный пролетариат; благодаря захвату колоний Англия получает в свое распоряжение массу ценного сырья (особенно хлопка и красок), наконец благодаря целому ряду изобретений (самопрялки, механического ткацкого станка, в особенности паровой машины Уатта) Англия становится родиной машин, и крупное производство в Англии впервые берег верх над мелким.