Уже и это иностранцам — на первом месте тем же англичанам — не могло быть приятно. Закрытие границ самой Россией для большей части английских товаров должно было раздражать англичан еще более. А когда русские, не довольствуясь Турцией и Персией, стали пробираться в Среднюю Азию и Афганистан, к границам Индии, англичане совсем забеспокоились, и в воздухе запахло войной. Так как Николай действовал грубо и резко, не скрывал своих завоевательных планов, — явно было, что Россия собирается монополизировать (сделать своей исключительной собственностью) восточные рынки для своей промышленности, — то англичанам нетрудно было найти союзников. В восточной торговле вместе с ними были например заинтересованы и французы. К тому же и торговый капитал непрочь был воспользоваться услугами «потрясающей Стамбул и Тегеран десницы», как льстиво говорилось по адресу Николая I в одной купеческой речи. Торговля хлебом дунайских стран — Венгрии, Молдавии, Валахии — через румынские порты Нижнего Дуная — Браилов и Галац, — стесняла, видите ли, хлебную торговлю Одессы и Таганрога, делала ей конкуренцию. Этого никак нельзя было допустить, нужно было зажать в кулак и Нижний Дунай. Николай ходил в 1849 г. в Венгрию под предлогом усмирения тамошней революции, но не мог там остаться. А в 1853 г. русские войска заняли Молдавию и Валахию (теперешнюю Румынию). Это послужило поводом к войне с Турцией и перекинуло в лагерь противников России Австрию, заинтересованную в свободе дунайской торговли.
Турецкая война пошла сначала для Николая успешно: русский черноморский флот уничтожил турецкий флот при Синопе, русская армия перешла через Дунай. Николай мечтал о захвате Константинополя. Русский торговый и промышленный капитал, в союзе, готовились стать хозяевами всего Востока. Этого конечно ни Англия, ни Франция, ни Австрия стерпеть не могли. Английский и французский флоты вошли в Черное море, Австрия мобилизовала свою армию, Николай объявил войну англичанам и французам, но не решился сделать того же и по отношению к Австрии, — та осталась на положении «вооруженного нейтралитета». Тем не менее военные действия русской армии за Дунаем должны были прекратиться: имея австрийцев в тылу, итти вперед было опасно. На море русский флот должен был везде отступить перед англо-французским, который был несравненно сильнее и лучше русского (был большею частью паровой, а наш — парусный). Англичане и французы высадились на русских берегах в Крыму, и после одиннадцатимесячной осады взяли Севастополь, главную русскую военную гавань на Черном море, стоянку черноморского флота, который был при этом весь потоплен.
Николай не перенес неудачи и отравился, а его сын и наследник Александр II должен был заключить мир (Парижский, в 1856 г.), по которому Россия потеряла право держать флот на Черном море. Русский капитализм должен был отказаться от надежды стать хозяином в Турции. Поиски внешнего рынка кончились крахом: приходилось волей-неволей расширять внутренний. К этому времени и значительная часть помещиков (хотя и не большинство) рассталась со своими страхами перед вольным рабочим. Дворянские публицисты даже стали высчитывать, насколько вольнонаемный труд будет выгоднее барщины. Цены на хлеб в Западной Европе в конце 40-х годов снова «окрепли», и торговый капитал, облизываясь, мечтал о том, какие огромные массы пшеницы понесутся по вновь построенным железным дорогам из самых глухих черноземных губерний к портам Балтийского и Черного морей. Проект постройки железнодорожной сети возник еще в 30-х годах, но его затормозил именно промышленный капитал, имевший при дворе Николая могущественного защитника в лице министра финансов Канкрина. Последний под разными нелепыми предлогами, — будто железные дороги разовьют в населении бродяжничество и т. п., — мешал их постройке: на деле промышленный капитал боялся, что по железным дорогам иностранным товарам слишком легко будет проникать внутрь России. Теперь, когда все равно пришлось сдаваться и в этой области, — в 1857 г. пришлось понизить таможенные пошлины в угоду Англии и Франции, — и это соображение отпало; словом, сопротивление уничтожению крепостного права было теперь несравненно слабее, чем за 20 лет раньше. А сопротивление крестьян крепостному праву все усиливалось, напоминая о пугачевщине (см. ниже). Число крестьянских волнений с 1842 по 1848 г. увеличилось в 5 раз. В конце 50-х годов, перед самым «освобождением», волнениями были охвачены 25 губерний — половина всех губерний тогдашней России.
Было бы конечно очень наивно думать, что торговый капитал и его союзник, барин-крепостник, сдадутся совсем и смиренно падут к ногам русской промышленности. В сделке, которую буржуазная история украсила громким титулом «великой реформы 19 февраля» (в этот день, 19 февраля 1861 г. по старому стилю, был подписан манифест об освобождении крестьян, но опубликован он был только 5 марта: 19 февраля пришлось на масленице, и боялись, что освобожденный народ перепьется и «взбунтуется» — таковы были представления «освободителей» об освобожденных!), старым господам досталась конечно львиная доля, а промышленная буржуазия получила лишь столько, сколько ей было совершенно необходимо и даже несколько меньше и этого. Прежде всего торговый капитал сохранил все же мелкого самостоятельного производителя, к которому привык; крестьянин был освобожден с землей и прикреплен к этой земле: он не смел уйти из деревни без согласия «мира», а так как население деревни было связано круговой порукой в деле уплаты податей (очень увеличившихся после 19 февраля, как сейчас увидим), то ему был весь интерес крестьянина не выпускать, ибо тогда каждому из оставшихся проходилось платить больше. Об этом «освобождении с землей» кричали тогда как о величайшем благодеянии для крестьян, и этот обман соблазнил иных, даже очень умных, но неопытных в экономических вопросах людей, — например знаменитого писателя Герцена (об этом еще придется говорить ниже). На самом деле и освобождения-то почти никакого не было: привязанный к своему жалкому клочку земли крестьянин остался под властью дворянства в лице мирового посредника, по приказанию которого волостной «суд», всецело от посредника зависевший, мог и выпороть «освобожденного» розгами, как и во времена крепостного права.
А главное — сохранилась та машина, которая выжимала из крестьянина «прибавочный продукт», только в усовершенствованном виде. Прежде каждый отдельный помещик выжимал этот продукт из крестьянина барщиной, либо оброком, теперь это стало делать все дворянское государство при помощи податей. Начать с того, что помещик конечно не думал отпускать крестьянина даром. Хотя на всех перекрестках кричали, что за личность крестьянина никакого вознаграждения барину не полагается, но и в этом, как во всем другом, «великая реформа» лгала. На самом деле помещики получили с крестьян более 800 млн. руб. (рубли 1861 г, были в полтора раза крупнее рублей 1914 г.) под видом выкупа за ту же землю, которая лежала под крестьянскими наделами. Земля эта искони обрабатывалась крестьянами, помещик никогда ею не пользовался, для него она была лишь средством содержания крепостных рабочих рук. Совершенно ясно, что плата за землю была именно выкупом этих сельских рабочих рук. Для еще большей ясности земля эта была оценена гораздо выше ее действительной стоимости: стоила она тогда, по тогдашним ценам, 648 млн, руб., а заплатить за нее должны были крестьяне 867 млн. Помещики получили эти деньги сразу от правительства, а крестьяне должны были расплатиться с правительством в рассрочку; это и были знаменитые выкупные платежи. Само правительство признавалось, что они были выше дохода с земли, в особенности в нечерноземной полосе: в Московской например губернии (теперь — области) гектар земли, «уступленной» крестьянину, стоил 23 р. 83 к., а заплатить за нее должен был крестьянин 43 руб. Местами (на севере, в Олонецкой губернии, теперешней Карельской АССР) выкупные платежи были вчетверо и впятеро выше дохода с крестьянского надела. Но кроме выкупных после «освобождения» была увеличена подушная подать, да содержание созданных после «великой реформы» земских учреждений тоже легло почти исключительно на крестьянские плечи.
В итоге через 15 лет после освобождения крестьянин платил казне самое меньшее на 20% больше дохода со всей земли, а очень часто в два и даже в три почти раза больше (до 270%). Иными словами, на одну уплату податей крестьянин должен был продать весь свой хлеб да еще приработать на стороне. Подати выжимали из него прибавочный продукт не менее успешно, чем оброк и барщина. Вот в чем был секрет знаменитого «освобождения крестьянина с землей».
Но ограбленный «великой реформой 19 февраля» крестьянин все же не стал пролетарием. Пролетарий — вольный работник, который идет туда, где есть спрос на его труд, а крестьянин оставался прикрепленным к своей деревне и отданным под опеку дворянской полиции в лице мирового посредника (позже — земского начальника). «Резервная армия труда», необходимая для промышленного капитализма, не была создана у нас сразу с падением крепостного права, а должна была складываться медленно и с трудом, вопреки тем условиям, при которых произошло это падение. В то же время ограбленный крестьянин далеко не сразу стал тем выгодным покупателем, который русским фабрикам, особенно текстильным, был нужен. В первые годы после освобождения наша промышленность пошла даже назад, а не вперед. Но с течением времени дело выравнялось и здесь. Одно предсказание дворянских публицистов, проповедывавших реформу перед 1861 г., оправдалось вполне: вольный труд оказался несравненно производительнее крепостного. До освобождения (в конце 40-х годов) урожай четырех главных хлебов (пшеницы, ржи, ячменя и овса) давал в России только 436 613—438 712 тыс. ц, после освобождения, в 70-х годах, — более 629 730 тыс. ц. Этот подъем производительности земледельческого хозяйства постепенно поднял и покупательную способность народной массы. После небольшой заминки промышленность, особенно текстильная, быстро пошла вперед. В 1861 г. все наши текстильные фабрики переработали с небольшим 30 951 т хлопка, а в 1881 г. они переработали уже 147 494 т, в 1891 г. — 171 994 т, в 1901 г. — более 262 088 т (высшей точки они достигли в 1910 г., когда было переработано ими 350 371 т хлопка). В то же время перед освобождением крестьян Россия имела менее 1 066 км железной дороги, а к началу 70-х годов у нас было уже более 10 668 км железных дорог, к началу 80-х — более 22 403 км, к началу 90-х — до 28 803 км. А параллельно с ростом железнодорожной сети росла и русская металлургическая промышленность (поставлявшая для этих дорог главным образом рельсы; паровозы и пр. еще долго покупали преимущественно за границей). В 1861 г. у нас было выплавлено менее 327 610 т чугуна, в 1891 г. — уже 992 210 т, а в 1901 г. — уже 2 833 825 т. В этом году наша металлургия обогнала уже некоторые большие западноевропейские страны, например Францию, как за десять лет перед этим Россия обогнала Францию в области бумагопрядильного производства.
В XX в. Россия вступила уже вполне определенно и бесспорно как страна развитого промышленного капитализма.
Крепостническое государство
Рост накопления; царская семья, ее приближенные: «фавориты» и царские духовники. Краткий очерк истории семьи «Романовых». Петр, Екатерина I, Анна и Бирон, Елизавета Петровна, Петр III, Екатерина II. Внешняя политика Екатерины II, разделы Польши; экономический смысл их. Павел; его внутренняя и внешняя политика; столкновение с дворянством и гибель. Александр I, «священный союз» и военные поселения; захват «царства Польского». Николай I, двойственность его политики, заботы об образовании и цензура; «секретные комитеты» и законы об «обязанных» крестьянах. Экономические условия этой двойственности; лицемерие Николая и дворянского общества его времени как его последствие. Политические последствия крестьянской реформы; трещина в крепостническом государстве; характеристика этого последнего; власть помещика. Варварские наказания, пытка, кнут. Канцелярская тайна. Чиновничество; его происхождение в России; его организация. «Табель о рангах», его власть. Реформа и борьба со взяткой; «новый суд», почему он был выгоднее всего для буржуазии. Земская реформа; ее классовый характер; земские налоги; приниженная политическая роль земства. Несмотря на торжество промышленного капитализма, устройство государства до конца XIX в. в России оставалось таким, каким оно сложилось к началу XVIII в.