Между тем у каре, на Сенатской площади, не было даже и начальника. Рылеев показался на несколько минут, но потом ушел домой. Ему это было простительно: он был плохой военный (отставной мелкий офицер), вдобавок болен в эти дни. Но заговорщиками был назначен специальный «диктатор», гвардейский полковник князь Трубецкой, — этот совсем не осмелился показаться на площади и прятался у родственников. Сам Николай Палкин, правда, был растерян не менее, но среди его свиты нашлись опытные, боевые генералы, не потерявшие голову. На площадь привели артиллерию и конницу, которых у заговорщиков не было. Когда атаку конницы отбили (не декабристы, а те же рабочие своими поленьями), артиллерия открыла огонь картечью по каре и окружавшему народу. В несколько минут все было кончено.
Затем начались массовые аресты. Николай, после удачного подавления вооруженного восстания вновь ободрившийся, сам вел следствие и обнаружил большие жандармские способности. С первого же допроса он успел вытянуть массу имен и подробностей заговора от его участников, после неудачи растерявшихся еще более. Им ловко подавали надежду, что все кончится пустяками, что виновных, самое большее, отставят от службы или пошлют на житье в их деревни. А когда все выведали, учинили самую свирепую расправу: пятеро вождей заговора — Пестель, Рылеев, Сергей Муравьев-Апостол, безуспешно старавшийся поднять восстание на юге, Бестужев-Рюмин и Каховский были повешены (еще и это была «милость» Николая: суд приговорил сначала их к четвертованию). Более сотни человек было сослано в Сибирь, многие на каторгу, остальные на поселение. Батенков 20 лет просидел в каземате Петропавловской крепости, что было конечно хуже всякой каторги. Тысячи солдат, участвовавших в движении, были сосланы на Кавказ, где почти все погибли, если не от пуль горцев, так от болезней.
Почему же декабристы потерпели такое поражение? В первую минуту они были гораздо сильнее Николая, у которого был сначала только один батальон пехоты. Конница и артиллерия слушались его очень неохотно: конница отступала при малейшем сопротивлении, артиллеристы долго не могли найти снарядов. Единственный популярный генерал, который у него был, Милорадович, герой «Отечественной» войны, был убит (Каховским) в самом начале, остальных солдаты так же ненавидели, как и самого Николая. Почему же декабристы всем этим не воспользовались? Ответ дали они сами: они боялись всенародного восстания, начинавшегося на их глазах. «В России республика невозможна, — говорил Рылееву декабрист Штейнгель, — и революция с этим намерением будет гибельна; в одной Москве (Штейнгель был очень близок к московской промышленной буржуазии) 90 тыс. одних дворовых, готовых взяться за нож, и первыми жертвами будут наши бабушки, тетушки и сестры». Декабристов победил на Сенатской площади не столько Николай, со своей картечью, сколько призрак пугачевщины. Ужас перед этим призраком сковал их руки в самую решительную минуту и навсегда погубил буржуазную революцию в России.
В самом деле, 14 декабря 1825 г. было первым и последним революционным выступлением буржуазии в России. Мечтать о конституции буржуазия не переставала все время, но надежды она возлагала исключительно на царское снисхождение. Она подавала царям (особенно Александру II) адреса (просьбы) насчет конституции не один раз, но когда она видела попытку революции со стороны социалистов, она в ужасе шарахалась от этих смутьянов и начинала уверять царя в своей преданности, предлагая свои услуги для борьбы с «крамолой». Для буржуазии символом веры стало то, что написал один из самых видных представителей буржуазной мысли в России, профессор Кавелин: «Всякие ограничения верховной власти в России, кроме идущих от нее самой (т. е. власти, а не России), были бы невозможны, и потому, как иллюзия и самообольщение, положительно вредны».
Почему же это так было? Просто ли потому, что буржуазия чем дальше к востоку Европы, тем подлее и трусливее, как написано в первом манифесте русской рабочей партии? Конечно и у этой подлости буржуазии сеть свое «материальное основание». Промышленному капитализму в период его образования нужен пролетариат, т. е. нужно обезземеление крестьянства, нужно «покровительство отечественной промышленности», т. е. высокие таможенные пошлины, всей тяжестью падающие на народную массу, наконец нужны внешние рынки, т. е. «потрясающая Стамбул и Тегеран десница». А для всего этого нужна сильная центральная власть, нужна монархия. А если припомнить еще, что у нас промышленный капитал никогда не правил единодержавно (как это было например в XIX в. в Англии и Соединенных штатах), а все время должен был делиться с торговым, — а тому была нужна не только монархия, а и прямо самодержавие, — то политическая трусость русской буржуазии становится более чем понятна.
Народническая революция
Отзвуки декабристского восстания при Николае; настроение интеллигенции; Третье отделение и жандармы. Дело петрашевцев. 60-е годы; интеллигенция откалывается от буржуазии; новый состав интеллигенции; «разночинцы» {стр. 121—122). Политическая программа мелкобуржуазной интеллигенции; «Великорусс». Польское восстание; Польша при Николае I; севастопольское поражение; поляки и Наполеон III; провокаторская политика Александра II. Рекрутский набор и восстание 1863 г.; международная обстановка; Россия и Пруссия; Муравьев, разгром восстания. Реакция в Польше; царская демагогия. Буржуазия окончательно отпадает от революции. Мелкобуржуазный социализм; его идеология; земская община — ее историческое значение и связывавшиеся с нею надежды. Герцен. Чернышевский. «Молодая Россия», программа социалистической революции. Каракозовщина и новый взрыв царской демагогии. Лавров; «Исторические письма», философия и история мелкобуржуазной интеллигенции; «народничество». Практика народинчества; пропаганда; чайковцы, долгушинцы. «Бунтарство», Бакунин и Парижская коммуна. «Хождение в народ»; слабая сторона «бунтарства», отсутствие экономических предпосылок для революции. Процессы и новое сближение интеллигенции с буржуазией. Причины поворота в настроении этой последней; недоконченность реформ; турецкая война. Перемена тактики «бунтарей», террор, Желябов; «Исполнительный комитет», программа народовольцев. Александр II и революция; травля коронованного зверя; Желябов как заговорщик, новая попытка царской демагогии; Лорис-Мелинов; 1 марта 1881 г. Неудача декабристов разно подействовала на разные поколения современной этому событию русской интеллигенции. Старшее поколение или впало в совершенное холопство, как Сперанский, участием в суде над декабристами спешивший искупить свою «вину»: то, что его (без его ведома) заговорщики включили в состав членов «времениого правительства», — или предалось мрачному отчаянию, как друг Пушкина, Чаадаев, написавший свое знаменитое «Философическое письмо», где он доказывал, что у России нет будущего, что она откололась от Западной Европы и осуждена на невежество и одичание. За это письмо Николай велел объявить Чаадаева сумасшедшим. Иначе отнеслось к событию младшее поколение, те, кто были детьми или подростками в тот год, когда Николай начал свое царствование пятью виселицами. Первых их чувством была ненависть к этим висельным порядкам и к царю-вешателю.
По мере того как шло это царствование, ненависть должна была увеличиваться. Мы уже видели отчасти, в какое положение поставил Николай интеллигенцию (см. выше, стр. 93-94). И раньше был полицейский сыск, и раньше были всякие тайные приказы, канцелярии и экспедиции, но до Николая всего этого цари и их свита как бы слегка стыдились. Один Петр «работал» лично в застенке; но то была по-своему революционная эпоха, да Петр и за все брался лично: сам и корабли строил, и зубы рвал, «сам ружьем солдатским правил, сам и пушку заряжал», как поется в известной песне. Николай «сам» занимался только двумя вещами: муштровкой солдат (умел делать ружейные приемы, «как лучший ефрейтор», по отзыву одного почитателя) и полицейским сыском. Тайная экспедиция сделалась при нем «Третьим отделением собственной его величества канцелярии». Его начальник, шеф жандармов, т. е. главный начальник всех политических шпионов, был одним из первых лиц в государстве: на этот пост назначались самые близкие царю лица. Во всех больших городах были офицеры «корпуса жандармов», тщательно наблюдавшие за всей общественной жизнью. Чтобы возвысить этих шпионов в глазах общества, им дали военные чины и военный мундир. Это было хорошо в том отношении, что та «страсть к мундиру», о которой говорил Чацкий в «Горе от ума» и которая развилась под влиянием войны 1812 г., когда в каждом носившем мундир видели «защитника отечества», быстро погасла, и у молодежи 60-х например годов сменилась совсем противоположным чувством, так что люди очень почтенные терпели от молодежи только за то, что на них был военный мундир. Но какова была наглость самодержавия и приниженность так называемого образованного общества, если царские шпионы могли разгуливать среди этого общества совершенно явно, в особом, отличавшем их от всех мундире, и не рисковать, что их выгонят из собрания, побьют, наплюют и т. п.?
Предметом наблюдения «корпуса жандармов» была конечно все та же интеллигенция,: с купцами или с помещиками жандармам нечего было делать. До купцов впрочем они иногда добирались, но исключительно со стороны их кармана. В глазах же интеллигенции жандармский мундир как бы воплотил собою все николаевское царствование. Это хорошо выразилось в известном стихотворении Лермонтова: «Прощай, немытая Россия, страна рабов, страна господ. И вы, мундиры голубые, и ты, им преданный народ». (Жандармский мундир только позже стал синим, сначала он был голубым, еще ярче.) А Лермонтов еще вовсе и не был революционером, и если попал на Кавказ (уезжая туда, он и написал это стихотворение), то просто за слишком «вольные» стихи, касавшиеся впрочем смерти Пушкина: при известпых нам нравах Николая это был сюжет щекотливый. Понятно, что люди, стоявшие левее Лермонтова, гораздо сильнее чувствовали на себе тяжесть николаевщины. И чем дальше, тем она была тяжелее.
С особой яркостью это сказалось на деле петрашевцев, разыгравшемся в последнее десятилетие николаевского царствования, в конце 40-х годов. Буташевич-Петрашевский был молодой литератор, очень образованный и живой, квартира которого сделалась чем-то вроде клуба, где собиралось все, что было поживее среди петербургской молодежи. На «пятницах» Петрашевского говорили о всевозможных общественных вопросах, между прочим об освобождении крестьян, о чем все время бесплодно толковали в Николаевских «секретных комитетах», и о судебной реформе (проекты которой как раз в это время вырабатывались и министрами Николая). Но больше всего гости Петрашевского увлекались модным тогда учением Фурье, французского утописта, т. е. мирного, не революционного социалиста, надеявшегося доказать миру пользу социализма путем убеждения и примера. Николаевские шпионы (конечно без мундиров) бывали на этих «пятницах», но при всем старании никакого бунта или приготовлений к бунту усмотреть не могли. Тем не менее в одну прекрасно ночь все посетители «пятниц» были арестованы и отданы под суд. Казалось бы, что тут-то уж с полным разумным основанием можно было ожидать какой-нибудь мягкой «меры взыскания»: увольнения «неблагонадежных» от службы или высылки из Петербурга, чтобы «зараза» не распрострянялась в столице, Николай велел приговорить их к смертной казни; их вывели на площадь, надели на них саваны, привязали к столбам и потом «помиловали», заменив смерть каторгой. Каторга за простые разговоры — это было слишком даже для привыкшего ко всему николаевского общества. После дела петрашевцев Николая возненавидело даже среди буржуазии все, не поглощенное исключительно жаждой наживы или стремлением приобрести милость начальства.