Такое понимание истории получило в нашей литературе название «народничества». На самом деле народу тут отводилось последнее место: он страдает, он трудится, а думают за него и спасают его «критически мыслящие личности». Это понимание истории именно буржуазное, и от того буржуазного понимания истории, о котором мы говорили во введении к этой книжке (см. стр. 9), оно отличается лишь тем, что крупная предпринимательская буржуазия нагло пользуется трудом и страданиями масс, находя их совершенно «естественными», а «критически мыслящих личностей» величает «смутьянами» и «злонамеренными агитаторами», тогда как Лавров и народным массам и этим личностям сочувствует. Это показывает, что народничество есть учение, возникшее не среди класса предпринимателей, а среди класса, который чувствует на себе гнет предпринимателей, но от предпринимательского образа мыслей отказаться не может. Народничество есть общественное мировоззрение мелкобуржуазной интеллигенции, — мировоззрение «грамотея десятника», не позабывшего мужицкой избы, где он вырос, сознающего свою вину и свой долг перед народом, но все-таки командующего этим народом и смотрящего на народ сверху вниз.
Народническое мировоззрение окрашивает все революционное движение 70—80-х и половины 90-х годов, а в 90-х оно становится основой программы одной из двух больших революционных партий — партии социалистов-революционеров. Понадобился октябрь 1917 г., чтобы все поняли, что социалисты-революционеры — тоже буржуазная партия, несмотря на всю свою былую революционность. Но «Исторические письма» Лаврова сказали об этом давным-давно. Вот отчего «народничество» так мало увлекало народ, рабочих и крестьян. А когда оно проникло наконец в деревню, то лучше всех понял его там кулак — сельский мелкий буржуа. Все это теперь ясно всем. Но когда вышли «Исторические письма», этого не понимал никто. Марксизма тогда в России не было и в помине. Социалистами люди делались не потому, что им была ясна историческая неизбежность социализма, а потому, что им было стыдно эксплоатировать чужой труд, делались под влиянием личного нравственного убеждения. Таким людям теория «критически мыслящих личностей» отлично объясняла все дело.
Но если теории Лаврова легли в основу народнической программы на долгие годы, то тактика народнической революции была выработана не Лавровым. Последний, несмотря на то, что царское правительство нашло его достойным ссылки, запрещало его сочинения и т. д., был в жизни самым мирным и скромным кабинетным ученым. Революционная деятельность рисовалась ему в виде исключительно пропаганды. Критически мыслящие личности, плодящие путем поучения и примера другие критически мылящие личности, во все большем и большем числе, во все более широких кругах народной массы, — вот как понимал Лавров деятельность революционера. Под влиянием его книг и возникают понемногу в Петербурге и провинции кружки пропаганды: кружок Чайковского (во время гражданской войны главы архангельского «правительства»), кружок Долгушина и др. Про первый из них его настоящий вождь, знаменитый впоследствии анархист, кн. Кропоткин, говорит, что «вначале этот кружок не имел в себе ничего революционного». Долгушинцы призывали «доказать, что мы искренни, что наша вера горяча и наш пример изменит лицо земли». Все это перед лицом той грубой действительности, какую представляла собою воцарившаяся после 1866 г. реакция, походило больше на проповедь первых христиан перед лицом Римской империи, нежели на революционное народное движение. Революционной молодежи нужно было не это, и если ее учителями в том, как надо понимать жизнь, были Лавров и Михайловский, то учителями того, что нужно делать, как действовать, были другие люди, прежде всего был Бакунин.
Бакунин, в молодости артиллерийский офицер, ставший эмигрантом еще задолго до смерти Николая I (раньше Герцена), за границей бывший одним из вождей германской революции 1848 г., попавший затем в австрийскую тюрьму, выданный Австрией России, где Николай посадил его в Шлиссельбург, а Александр II сослал в Сибирь, откуда Бакунину удалось бежать в 1861 г., некоторое время разделял надежды многих тогдашних интеллигентов, что в России свобода может притти «сверху». Расправа Александра II с поляками в 1863 г. вылечила его от этих иллюзий. А участие в западноевропейском рабочем движении — преимущественно итальянском и швейцарском — окончательно вернуло его на путь революции, где он был уже в 1848 г. По натуре он был впрочем революционером всегда, какие бы иллюзии им ни владели. Бакунин был народник в более прямом смысле, чем Лавров: для него народ, народная масса были прямым источником революции. Народу не нужно никаких критически мыслящих личностей. «Учить народ? — спрашивал Бакунин, — это было бы очень глупо. Народ и сам лучше нас знает, что ему надо. Напротив, мы должны у него научиться и понять тайны его жизни и силы, — тайны немудреные, правда, но недостижимые для всех, живущих в так называемом образованном обществе».
Итак пропаганда не нужна. «Не учить мы должны народ, а бунтовать. Но народ бунтовал всегда. Бунтовал плохо, врозь, бесплодно. Надо сделать так, чтобы бунты его удавались. Надо внести в беспорядочное бунтарство план, систему, организацию». Тут критически мыслящие личности, только что выгнанные в дверь, возвращаются в окно. Кто же это будет организовывать революцию? Разумеется интеллигенты, «преданные, энергичные интеллигентные личности, в особенности искренние, не честолюбивые и не тщеславные друзья народа, способные служить посредниками между революционной идеей и народными инстинктами». Эти личности, правда, должны составлять «не армию революции, — армией должен быть всегда народ, — а нечто вроде революционного главного штаба». Но ведь штаб управляет армией. Специалисты революции, профессиональные революционеры и должны были дать «командный состав» революционного народа. Откуда возьмутся эти специалисты? В Западной Европе они существовали уже целыми поколениями, главным образом в итальянских, отчасти и французских тайных обшествах. В России Бакунин больше всего рассчитывал на «грамотный мир беспардонных юношей», т. е., попросту говоря, на студенчество. И в этом он оказался совершенно прав.
Студенчество продолжало волноваться и после 1866 г.; материальные условия его существования нисколько не изменились. Что ни год, то происходили «университетские беспорядки» — из-за устройства общественной кухмистерской, библиотеки, кассы взаимопомощи и т. п. Но революционные центры, подобные каракозовскому кружку, образовывались среди всеобщей запутанности и разброда с большим трудом. Наиболее энергичная часть молодежи уезжала за границу, где дышалось легче, иные и поневоле, например женщины, которых не пускали в русские университеты. Здесь, в Швейцарии, в Цюрихе, Берне, потом Женеве, они не только находили свободно лавристскую и бакунистскую литературу, но могли вступить и в непосредственное общение с вождями, слушать лектции Лаврова, бывать на собраниях, где говорил Бакунин. Между «лавристами» и «бакунистами» происходили ожесточенные споры, раз дошедшие до рукопашной, и побеждали, видимо, бакунисты. Воздух тогдашней Европы был насыщен революцией.
Рабочее движение 60-х годов, послужившее почвой для Интернационала, внушало огромные надежды. Во Франции Вторая империя трещала по всем швам; Наполеон III шел на уступки, но они никого уже не удовлетворяли. Земля везде тряслась, чувствовалось приближение чего-то огромного. События принимали оборот, несколько напоминающий 1914 г. и следующие годы, только в меньших гораздо размерах. Летом 1870 г. дело дошло до войны между Францией и Пруссией, — войны, начатой под разными предлогами, по ведшейся в сущности из-за того самого Саарского угольного бассейна, о котором все теперь знают благодаря Версальскому миру. Ни старая промышленность Франции, ни только что начавшая развиваться молодая промышленность Германии не могли обойтись без саарского угля. Франция была разбита, сам Наполеон III попал в плен к немцам, Париж был осажден и взят, и среди парижского населения, истомленного голодом и лишениями, озлобленного подлою жадностью буржуазии, которая начала вымогать с бедняков просроченные долги, квартирную плату и т. д., едва замолкли выстрелы, вспыхнуло восстание, годовщину которого мы все теперь празднуем (18 марта 1871 г.). Парижская коммуна прожила только два месяца, но эти два месяца управления подлинного народа, рабочих, ремесленников, мелкой интеллигенции, после с лишком двадцатилетней (с 1848 г.) диктатуры буржуазии, были настоящей весной европейского революционного движения.
На русскую революционную молодежь 70-х годов Парижская коммуна произвела неизгладимое впечатление. Она, эта молодежь, считала себя прямым наследником борцов парижских баррикад. «Мы работаем на своей родине для той же великой цели, для достижения которой погибло в 1871 г., на баррикадах Парижа, столько ваших братьев, сестер, отцов, сыновей, дочерей и друзей, — читаем мы в адресе посланном в 1878 г. от имени одесских рабочих рабочим французским. — Вы правы были, когда в 1871 г. вы говорили, что сражаетесь за все человечество». Что парижская революция была разбита — нисколько не пугало: чудовища капитализма сразу не повалишь. Притом революция должна была победить не на западе Европы, а именно в России; на этот счет у Бакунина давно уже было готово объяснение. Рабочие Европы, по его мнению, слишком обуржуазились благодаря хорошему заработку и кое-какому образованию: здесь «рабочий люд отличается от буржуазного люда только положением, отнюдь не направлением». Что направление определяется именно положением, что рабочий класс делают революционным именно объективные условия его существования, этого Бакунин, как и все мелкобуржуазные социалисты, не видел. Для него, наоборот, русский крестьянин, нищий, темный и невежественный, является прирожденным революционером, прирожденным социалистом. Он бунтует постоянно; выражением этого мужицкого бунта служит разбой, который нужно только уметь использовать для революции. «Когда оба бунта, разбойничий и крестьянский, сливаются, порождается народная революция. Таковы были движения Стеньки Разина и Пугачева».
Надежды на возобновление разинщины и пугачевщины и двинули «в народ» массы молодежи, которая накоплялась мало-помалу в университетских городах и которой не сиделось в пропагандистских кружках. Это огромное по своему времени движение «в народ», охватившее тысячи молодых людей, было началом нового революционного подъема, отделенного шести-семилетним промежутком от крушения каракозовщины и достигшего своего расцвета в «Земле и воле» и в «Народной воле» — двух революционных обществах конца 70-х годов. Во главе шли непосредственные учениики Бакунина, как раз к этому времени вернувшиеся из-за граннцы: правительство запретило им учиться в Швейцарии и, насильственно возвратив их на родину, тем самым усилило, разумеется, кадры пропагандистов и «бунтарей».
Бунтарское движение было направлено непосредственно не против правительства, а против буржуазного строя вообще, причем, нет надобности говорить, строй этот представлялся молодым революционерам не более ясно, нежели Бакунину рабочее движение. Под буржуазией разумелись вообще «эксплоататоры» — всякое начальство и всяческие хозяева, представление о социальных врагах революции, как их тогда мыслили, хорошо отразилось в известной песне — «Отречемся от старого мира» (возникшей как раз в конце того периода), где в одну кучу свалены и «царь-вампир», и дворяне, и богатые купцы. Все это «злодеи проклятые». Политикой в собственном смысле эта молодежь занималась менее всего, — возможные политические результаты революции, конституция, парламент и т. п. признавались ею делом прямо вредным. Это ведь приближало Россию к буржуазной Европе, а та была мало революционна, как мы видели, именно вследствие своей буржуазности.