Перестройка требовалась тем более, что народнический социализм был в тупике. Теперь, когда полиция насторожилась и в тысячу глаз выслеживала «злоумышленников», итти дальше прежним путем пропаганды было невозможно. Нужно было или сложить руки или придумать какие-то новые способы действия. Способы эти подсказывались общим мировоззрением «бунтарей». Если революции делали «критически мыслящие личности», то очевидно, что и сила реакции, сила правительства держалась тоже на личностях, только иного свойства.

И если критически мыслящие личности нужно было всячески размножать, число реакционных личностей нужно было уменьшать, нужно было их истреблять по возможности. Перемена тактики у «бунтарей» и выразилась в переходе от пропаганды к террору — к истреблению отдельных членов правительства и прежде всего его главы, Александра II.

Буржуазная литература, которая и сочувствовала «бунтарям» и в то же время до-смерти боялась всего революционного, изображала обыкновенно дело так, что террором «бунтари» занялись под влиянием полицейских преследований, — так сказать, полиция «довела» их до того, что они стали стрелять в губернаторов и устраивать подкопы под царские поезда и дворцы. Это объяснение очень естественно для буржуазии, которая смотрит на революцию как на какую-то болезнь, как на какое-то повальное сумасшествие и хочет себе объяснить: отчего же это люди сошли с ума? Нам не приходится задавать себе этого вопроса, революционный метод борьбы мы считаем совершенно нормальным (естественным), и нам нужно только объяснить, почему же люди выбрали именно тот, а не другой революционный метод. Это объяснение дали сами «бунтари» на том своем съезде, где они решили перейти к террору (в Липецке, летом 1879 г.). Партия должна сделать все, что может, — говорил на этом съезде вождь нового направления «бунтарей» Желябов: если у нее есть силы низвергнуть деспота посредством восстания, — она должна это сделать, если у нее хватает силы только наказать его лично, — она должна это сделать, если у нее нехватило сил и на это, — она обязана хоть громко протестовать. Но сил хватит, без сомненья, и силы будут расти тем скорее, чем решительнее мы будем действовать.

Итак к террору «бунтари» перешли тогда, когда убедились в невозможности поднять массовое народное восстание. Тот же Желябов в другой раз, в частном разговоре, выразил эту мысль еще и так: «История движется ужасно тихо, надо ее подталкивать, иначе вырождение нации наступит раньше, чем опомнятся либералы и возьмутся за дело». Из этого видно между прочим, что «народники» считали либералов способными что-то сделать. Только по трусости либералы не решалось выступить. Что буржуазия по своему классовому положению не может выступить в пользу народной массы, что «вырождение» нации и есть результат буржуазной эксплоатации, что, словом, революцию нужно делать и против буржуазии, а не только против царя, — этого народники упорно не хотели понять, хотя Михайловский и пытался объяснить им это. Террором надеялись раскачать буржуазию, вывести ее из состояния трусливого оцепенения, а правительство надеялось довести до такого оцепенения. И в том и в другом ошиблись.

Внешняя история террористического периода народнической революции была такова. В 1878 г. образовалось из остатков, уцелевших от преследования бунтарских кружков, общество «Земля и воля». Уже образование тайного общества было уступкой новым условиям, — прежде «бунтари» считали совершенно несоциалистическим образование большой заговорщической организации: они должны были действовать в одиночку или небольшими «общинами». Но «Земля и воля» еще не стала определенно на террористический путь: большинство в ней составляли «деревенщики», которые продолжали стоять за агитацию в народных массах, но только по-иному, не путем «хождения в народ», а путем поселения в народе, с целью длительной планомерной революционной обработки одной какой-нибудь местности. Из поселений опять ничего не выходило, а террор напрашивался сам собой: уже в апреле 1879 г. «Земле и воле» приходилось решать вопрос о покушении на Александра II, причем сторонники покушения, не скрываясь, заявили, что оно будет произведено, выскажется за него большинство или нет. «Деревенщики» были так возмущены, что послышались голоса: «надо донести». Но доносить на товарищей никто конечно не пошел, покушение на Александра было совершено (Соловьевым) и не удалось, а в «Листке «Земли и воли» стали прямо проводиться террористические идеи. Летом того же года состоялся упоминавшийся нами съезд, причем террористы собрались сначала отдельно в Липецке и, столковавшись там, приехали на общепартийный съезд в Воронеж. После воронежского съезда партия «Земля и воля» распалась: «деревенщики» образовали партию «Черный передел» (т. е. общий передел всех земель — лозунг, понятный крестьянству, был наконец найден), а террористы — партию «Народная воля», открыто порвавшую с народническими традициями. «Народная воля» не восставала против буржуазии и эксплоатации вообще, а ставила себе определенную задачу — путем заговора добиться политического переворота, низвержения царской власти и созыва учредительного собрания.

Центром заговора был Исполнительный комитет партии «Народная воля», составившийся из нескольких десятков наиболее решительных террористов. Задачу личной, так сказать, борьбы с властью Исполнительный комитет взял непосредственно на себя, постановлением 26 августа 1879 г. решив «все силы (террора) сосредоточить на одном лице государя». Исполнение этого смертного приговора Александру II и наполнило собою всю работу «комитета» до 1 марта 1881 г. Александр, нужно сказать, сделал все, чтобы оправдать в глазах всякого разумного человека такой приговор. На «бунтарское» движение этот достойный сын Николая Палкина умел ответить только самыми беспощадными преследованиями. Цари обыкновенно «миловали» осужденных, — даже Николай «помиловал» декабристов и петрашевцев. Мы помним, как Александр превзошел отца: он увеличил наказания осужденным по делу «193-х». Прежде ссылали просто в Сибирь — он стал ссылать в самые глухие, почти необитаемые углы Сибири, где только привычные туземцы могли жить, а горожан-интеллигентов ждало верное вымирание. А на террористические покушения он ответил полевым судом. Стали вешать так, как не вешал и Николай: с августа 1878 г. по декабрь 1879 г. было казнено 17 человек. Вешали без всяких серьезных доказательств, по простому подозрению, на основании найденной при обыске террористической прокламации например. Сочувствие интеллигенции и отчасти даже буржуазии было теперь еще больше на стороне революционеров, чем во время больших процессов, А на ряд покушений против Александра общество смотрело с любопытством, как на травлю какого-нибудь зверя. От прежней — в 60-х годах — его популярности теперь уже ничего почти не оставалось.

Но травля, хотя бы и коронованного, зверя — еще не революция. Это прекрасно понимал вождь народовольцев Желябов. То была самая крупная личность всей народнической революции. Сын крепостного крестьянина, хорошо помнивший крепостное право, — «воля» пришла, когда Желябову было 11 лет, — потом нищий-студент, женитьбой вошедший в богатую буржуазную семью, Желябов в своем лице соединял все элементы движения: народную массу, интеллигенцию и буржуазию. Народник он был, с самого начала, посредственный, в период «движения в народ» большой роли не играл, хотя по делу «193-х» был привлечен. Но как организатор заговора он сразу стал на первое место. Его деятельность, как члена Исполнительного комитета, всего лучше можно охарактеризовать словами его врагов — жандармов. «Он поступал во всем, как учитель, и рассматривал свои обязанности как призвание, а свою деятельность как святой долг», — писал о Желябове одни жандармский генерал. «Он безусловно требовал, чтобы каждый разделял его точку зрения. Когда во время подготовительных работ для александровского покушения18 один из заговорщиков заснул, утомленный ночной работой рытья мины, Желябов собирался убить его из револьвера; он его рассматривал как провинившегося часового... Имя великого организатора стало популярным: то был страшный Желябов, великий организатор новых покушений в местностях и условиях самых разнообразных и неслыханных. Он обладал удивительной силой деятельности и не принадлежал к числу дрожащих и молчащих... На следствии и суде он выказал наибольшее присутствие духа и спокойное рассудительное хладнокровие: он входил в малейшие детали и вступал в спор с судьями и прокурором; в тюрьме он чувствовал себя в нормальном состоянии и моментами проявлял веселость».

Один из самых замечательных русских заговорщиков, — в этом отношении рядом с Желябовым можно поставить в прошлом только Пестеля, — Желябов был однако гораздо больше, чем просто заговорщик. Он придавал рабочему движению такое значение, как очень немногие народники. В России стачка есть факт политический, говорил Желябов. Его постоянно можно было видеть в рабочих кружках. Он основал «Рабочую газету» и составил вместе с некоторыми товарищами программу рабочих членов партии «Народная воля». В этой программе определенно говорилось о будущем республиканском строе России («царская власть в России заменяется народоправлением»), чего вообще народовольцы избегали, не желая отпугивать буржуазных либералов; провозглашалась национализация земли («вся земля переходит в руки рабочего народа и считается народной собственностью»). Другой силой, на которую Желябов надеялся опереться, было войско, с которым он пытался заводить связи через офицеров. Тут уже было не без надежды на буржуазию, в других случаях эта надежда проглядывала еще резче. Желябов советовал не писать об аграрном вопросе, чтобы не отпугнуть либеральных помещиков, «левых земцев». Приглядевшись к программе рабочих-народовольцев, мы и там найдем то же самое. Классовые противоречия затушевываются, рабочим внушается надежда на «поддержку в отдельных лицах из других сословий, в людях образованных, которым также хотелось бы, чтобы жилось свободнее и лучше»; «рабочий народ не должен отвергать этих людей: выгодно добиться расширения свободы рука об руку с ними».

Промежуточное положение народнической интеллигенции между буржуазией и народными массами портило таким образом всю ее тактику. Воззвать прямо и открыто к массам против всего старого строя, бросить эту массу на помещика и купца и народовольцы не могли, не умели, как не умели они представить себе политического переворота без участия «либералов», без содействия буржуазии. Отнюдь не желая быть только пугалом, при помощи которого буржуазия может застращать царя до того, что он «даст конституцию», народовольцы на деле дальше этой роли пугала пойти не могли. В довершение всего сказывалось, что и пугала-то не так уже боятся. Целый ряд покушений на Александра (самым крупным был взрыв Зимнего дворца 5 февраля 1880 г., устроенный рабочим Халтуриным, о котором нам еще придется говорить, как о создателе одной из первых в России рабочих организаций) кончился неудачей: царь не получил ни царапины. Он осмелел и принялся за свою любимую методу, за демагогию. Поставленный им во главе борьбы с «крамолой» Лорис-Меликов, вешавший так беспощадно, как еще никто, начал в то же время заигрывать с «образованным обществом», сменил непопулярного министра просвещения Толстого, отпустил на свободу несколько человек, которых полиция держала зря, и подавал даже смутную надежду на какую-то «конституцию».

Никакой конституции Александр конечно давать и не думал, если бы даже Лорис-Меликов серьезно мечтал о чем-нибудь подобном. Но «образованное общество» поймалось на удочку и ждало с разинутым ртом.