Такие «суждения» были общи всем тогдашним революционерам — тут еще ничего нового не было. Но рабочие уже в 70-х годах умели внести в движение нечто новое, свое.

С 1878 г. стачечное движение в Петербурге разрослось особенно широко. Бастовал целый ряд фабрик и заводов22, особенно много шума наделала стачка на Новой бумагопрядильне (той самой, что уже в 1870 г. так напугала начальство), очень большой, особенно по тогдашнему времени, фабрике — с 2 тыс. рабочих. Это были все люди, недавно пришедшие из деревни, полукрестьяне, мало сознательные: тем не менее и на этой фабрике был уже революционный кружок. Каков был уровень той массы, к которой этим революционерам приходилось обращаться, видно из заключительного акта забастовки: она кончилась тем, что бастовавшие ходили с прошением к «наследнику» — будущему императору Александру Александровичу. Ходили безрезультатно конечно, — будущий Александр III не захотел вмешиваться в «деликатный» вопрос об отношениях рабочих к их хозяевам; но все же, нужно сказать, челобитчиков и не расстреляли, как это случилось позже, 9 января 1905 г., с другими такими же челобитчиками. Николай и тут сумел превзойти своего папашу. Но если забастовка не оказала видимого влияния на правительство (мы скоро увидим, что под шумок оно очень и очень учитывало требования рабочих), она не прошла даром для русского рабочего движения: под влиянием петербургской волны забастовок 1878—1879 гг. возникает в России первая революционная пролетарская организация — Северно-русский рабочий союз.

Политические объединения рабочих встречаются нам и ранее; одним из самых заметных был «Южно-российский союз рабочих» в Одессе, Ростове и Керчи в половине 70-х годов. И уже в его целях и задачах мы встречаем кое-что новое; союз ставил себе целью: а) «пропаганду идеи освобождения рабочих из-под гнета капитала и привилегированных классов и б) объединение рабочих Южно-российского края для будущей борьбы с установившимся экономическим и политическим порядком». Союз таким образом соединял пропаганду и организацию — две стороны дела, которые у революционеров-народников стояли особняком. Пропагандой они занимались ради распространения своих идей, а организовывали они заговоры. Попыток организовать массы мы у них почти не встречаем, и это потому, что они, как мы знаем, приписывали массе стихийную революционную силу, которую надо только пробудить, а потом уже само пойдет. К заговору же они прибегали, только разочаровавшись в этой силе, и тогда масса становилась для них лишь запасным складом, откуда они черпали человеческие силы для заговора. Что орудием переворота должна стать организованная масса, это для 70-х годов было весьма свежей мыслью, навеянной несомненно работой среди пролетариата, но вышла эта мысль из интеллигентской головы: устав написан дворянином Заславским (которого за участие в образовании союза сослали на каторгу).

«Северный союз русских рабочих» (1878—1879 гг.) ценен именно тем, что его программа и его устав вышли целиком из пролетарских кругов — при явно отрицательном к ним отношении тогдашней петербургской революционной интеллигенции. Основатель союза, столяр Степан Халтурин, из вятских крестьян, в свою очередь долгое время явно иронически относился к работе зтой интеллигенции, которая только «своего брата, чинарей (т. е. чиновников), жарит» и тем мешает рабочим организоваться. «Чистая беда, — говорил Халтурин, — только что наладится у нас дело, хлоп, шарахнула кого-нибудь интеллигенция, и опять провалы. Хоть немного бы дали вы нам укрепиться». Это вовсе не значило, что Халтурин был «мирным просветителем», хотя о просвещении он отнюдь не забывал: одной из главных его забот было собирание книг и распространение их между рабочими; между прочим «Северному союзу» принадлежит честь открытия первой в России библиотечной сети, по плану, о котором теперь так много говорят. Районные библиотечки «Союза» (само собою разумеется нелегальные) обменивались книгами: какой нехватало в одном районе, доставляли из другого. Но эти просветительные заботы отнюдь не мешали Халтурину мечтать о рволюционном перевороте. Только он представлял себе этот переворот не так, как рисовали себе его интеллигенты-народовольцы, в виде «стихийного взрыва» после какого-нибудь особенно эффектного террористического акта, а в форме всеобщей забастовки, т. е. в той именно форме, в какой это действительно произошло в октябре 1905 г. Халтурин в своих представлениях о революции шел на четверть столетия впереди своего времени.

Но к еще большей чести Халтурина — он прекрасно понимал, что для его времени, для 70-х годов, всеобщая стачка была еще мечтой. И то, чего он действительно добивался в ближайшее время, была еще не всеобщая забастовка всех рабочих, а только объединение, организация наиболее передового слоя. К этой цели и стремился «Северный союз». Цели этой организации были политически-революционные: в этом была связь Халтурина с революционно-интеллигентскими кругами, очень его ценившими. У этой же интеллигенции «Союз» взял и определение ближайшей задачи на другой день после переворота: «учреждение свободной народной федерации общин, основанной на полной политической равноправности и с полным внутренним самоуправлением на началах русского обычного права». Но это все, что осталось в программе союза «от Бакунина». И к этой бакунинской голове довольно плохо прилажен длинный хвост, всецело составленный Халтуриным и его товарищами, ибо обо всем этом революционеры-интеллигенты не только не говорили, но и говорить считали неприличным. Тут были и «свобода слова, печати, права собраний и сходок», и «замена армии народным вооружением», и отмена косвенных налогов, и установление прямого, сообразно доходу и наследству, и фабричное законодательство, — словом, в грубых чертах набросок того, что впоследствии у социал-демократов получило название «программы-минимум». Для составления этого наброска Халтурин занимался делом совершенно праздным в глазах тогдашней революционной интеллигенции, — изучением европейских конституций. Сам Халтурин в свою очередь считал праздным занятием споры о судьбах русской поземельной общины, которым усиленно предавалась тогда эта интеллигенция. «Неужели это действительно так важно?» — спрашивал он Плеханова.

Но «Северному союзу» пришлось испытать на себе и оборотную сторону массовой работы в условиях тогдашней России. Союз насчитывал своих членов еще только сотнями, а уже в его среду пробрались провокаторы, и через несколько месяцев после возникновения союза последовал провал. Халтурин не был им захвачен, он уцелел от арестов, но крушение любимого дела произвело на него огромное впечатление. Он пережил разочарование, очень похожее на разочарование, какое вынесли интеллигенты из свсего «хождения в народ». И, как и те, под влиянием этого разочарования он стал сам террористом. Ему принадлежит одно из крупнейших дел «Народной воли» — попытка взрыва Зимнего дворца 5 февраля 1880 г. Благодаря своему «рабочему званию» он проник во дворец в качестве столяра и прожил там несколько месяцев, по горстям нося к себе в комнату динамит, который он хранил в своей постели. Полиция кое-что пронюхала, и опасение, что все раскроется, заставило ускорить взрыв, когда, по мнению Халтурина, далеко не все еще было готово. Узнав, что Александр II остался цел, Халтурин заболел с горя, но это новое разочарование не заставило его оставить террора. Как террорист он и погиб на виселице в 1882 г., после убийства киевского прокурора Стрельникова — одной из главных царских ищеек на юге России.

Но полиция могла сколько угодно задерживать образование рабочих организаций (после гибели «Северного союза» на юге возникла еще одна, анархистская, имевшая бурный, но очень кратковременный успех; ее впрочем трудно назвать «организацией»; главным средством борьбы для нее был фабричный террор), стихийное забастовочное движение полиция тем менее могла остановить, что обострившийся после короткой передышки (1878/79 г. — благодаря военным заказам) промышленный кризис давал фабрикантам возможность так прижимать рабочего, как это они не могли делать ранее даже в России. Сокращение производства под влиянием кризиса делало предпринимателя самодержцем над жизнью тысяч людей: «не хочешь работать на моих условиях, — ступай, куда знаешь, у меня рабочих и так больше, чем нужно». Безработица, как всегда, шла вслед за кризисом. «Первым делом зайдешь на какой-нибудь завод либо фабрику, всюду только и слышишь, что рассчитывают, — писала «Рабочая газета» народовольцев в конце 1880 г. — Например у Голубева, у Лесснера рассчитали четвертую часть всех рабочих; у Путилова, у Нобеля, на Балтийском — третью часть; у Растеряева, на Патронном, у Петрова — половину; завод Берда совсем стал, а было в нем 1 500 рабочих. То же и на фабриках. Выходит значит, что и постоянным питерским рабочим некуда деться, а тут на несчастье неурожай нагнал из провинции не мало рабочего люда. Как теперь поглядишь на все это, так тебе и видно станет, почему на некоторых улицах проходу нет от нищих, почему полиция, хоть и высылает нищих тысячами из города, все же не может очистить улицу от них».

Кризис захватил всю первую половину 80-х годов, и за шесть лет (1881—1886) историки русского рабочего движения насчитывают 48 крупных стачек, в которых участвовало более 80 тыс. рабочих. Самой памятной из них осталась знаменитая «морозовская стачка» — забастовка в январе 1885 г. на фабрике Тимофея Морозова в Орехово-Зуеве, фактический первый успех русского рабочего движения, как увидим ниже, хотя окончилась она кажущейся победой фабриканта. У Морозова, как и всюду, пользуясь кризисом, резко уменьшили заработную плату (сразу на 25%); в то же время администрация фабрики получила от хозяина приказ так немилосердно штрафовать рабочих, что из каждого рубля еще 25% оставалось в хозяйской кассе уже в виде штрафа. Штрафотвали за все: за курение был положен штраф от 3 до 5 руб., за один прогульный день вычитали 3-дневный заработок и т. д. Для сдельной работы поставили такие условия, что, по признанию самого хозяина на суде, иной ткач зарабатывал не более 2 р. 50 к. в месяц. Сверх того еще вычитали за все: и за баню, и за освещение каморок, и за уголья для самовара; с обитателей каморок брали плату поголовно, так что за каждого ребенка в семье приходилось платить.

При таких условиях забастовка должна была вспыхнуть стихийно, сама собой, — тем более, что у Т. Морозова, свирепого эксплоататора, рабочие, можно сказать, привыкли бастовать: первая забастовка у него на фабрике была еще в 1865 г. Но отличительной особенностью морозовской стачки 1885 г. было именно то, что она не была стихийной. Во глазе ее стояли сознательные рабочие Мосеенок и Волков; первый был старым борцом петербургского рабочего движения конца 70-х годов и за участие в петербургских стачках побывал в ссылке, в Восточной Сибири. Волков, как увидим ниже, сумел так осмысленно передать требования рабочих, что из волковской «тетради» кое-что прямо перешло в русские фабричные законы 80-х годов. Стачка была проведена с большой выдержанностью и настойчивостью, начавшие забастовку ткачи сумели «снять» с работы сначала ткачих, потом прядильщиков, потом красильщиков; все предприятие стало. Мосеенок и Волков уговаривали товарищей не делать никаких насилий, но раздражение пролетарской массы против администрации было слишком сильно, и квартиры главных подручных Морозова порядочно пострадали. Движение было настолько грозно, что владимирский губернатор вызвал на место два батальона пехоты и полк казаков (рабочих бастовало до 8 тыс. человек). Но рабочие и перед лицом войска не пошли на условия фабриканта (Морозов начал сдаваться, увидав дружный натиск рабочих). 11 января (забастовка началась 7-го) они устроили шествие с красным знаменем, а когда уполномоченные рабочих после этого были арестованы, отбили их из-под ареста. Только после ряда побоищ, с казаками и пехотой и ареста 600 человек геройское сопротивление стачечников было сломлено. Работы возобновились с 14 января, но к ним приступило только 800 человек из 8 тыс.

От таких событий слишком пахло рабочей революцией, чтобы правительство Александра III, вообще бравшее не столько храбростью, сколько хитростью, не забеспокоилось. В феврале того же 1885 г., т. е. под непосредственным впечатлением именно морозовской стачки, министерство внутренних дел писало министру финансов (который ведал тогда и фабриками: министерство торговли и промышленности открыто было гораздо позже этого времени): «Исследование местными властями причин стачек рабочих обнаружило, что они (стачки) грозили принять размер серьезных волнений и произошли главным образом вследствие отсутствия в нашем законодательстве общих постановлений, на основании коих могли бы определяться взаимные отношения фабрикантов и рабочих». Далее шли разговоры о вещах, хорошо нам знакомых: о «несоразмерно высоких штрафах», которые «часто служили в руках фабрикантов способом искусственного понижения заработной платы» (тут только имени Тимофея Морозова нехватало), и «высоких ценах в фабричных лавках», и «недостатке точности при составлении условий» и т. д., — все отлично знакомое не только нам, но и царскому правительству еще с 1870 г., как мы видели. Теперь, после волны забастовок конца 1870 и начала 1880 г., бесправие рабочих начинало быть опасно для самого правительства; чтобы Александр III чувствовал себя безопасно на престоле, нужно было дать какие-то «права» рабочим.