Так Витте — он был душою дальневосточной политики конца XIX в. — предусмотрительно расширял рынок русской промышленности. С тою разницей, что дело шло теперь главным образом о металлургии, а не о текстильной промышленности (но не об одной металлургии: в Китай собирались вывозить и русский керосин и «жизненные припасы»), политика Витте точка в точку напоминала политику Николая I на Ближнем Востоке (см. ч. 2). Только прямой захват, при помощь штыка, играл в политике Витте меньшую роль, чем в политике Николая: Витте был человеком больше буржуазного мира, чем феодального. Рано или поздно до вооруженного столкновения и тут должно было конечно дойти. Россия исподволь готовилась к войне; с 1892 по 1902 г. ежегодные русские военные расходы увеличились на 48%, а расходы в частности на флот — с лишком на 100%, с 48 млн. золотых рублей до 98 млн. Эта последняя цифра ясно показывает, что на этот раз дело шло не о Константинополе: Черноморский флот был построен при Александре III, и за 90-е годы к нему почти ничего не прибавилось. Русские военные расходы росли притом быстрее, чем у какого бы то ни было другого государства в Европе; следом за Россией в этом деле шли Германия и Австро-Венгрия, но первая увеличила с 1892 по 1902 г. свои военные расходы только на 36%, а вторая — лишь на 32%. Россия готовилась к войне энергичнее, чем какое бы то ни было другое государство. Но Витте надеялся войну оттянуть елико возможно дальше.

Дальневосточная политика Витте несомненно заключала в себе кое-какие зачатки империализма, главным образом в лице Русско-китайского банка, но в основе это было продолжение захватнической колониальной политики «Романовых» XVIII—XIX вв. Только приемы были сложнее и планы дальновиднее: Витте и особенно его союзник военный министр Куропаткин мечтали в связи с постройкой железных дорог о русской колонизации, которая сразу и придвинула бы «империю» фактически к берегам Тихого океана и разрешила бы аграрный вопрос, сильно беспокоивший обоих. Но поперек дороги этому «нормальному» колонизаторству Витте стало дикое, первобытно-торгашеское и феодальное колонизаторство его коронованных господ — «Романовых».

У этих последних тоже был своего рода кризис. К началу XX в. царский дом расплодился невероятно. «Романовых» с боковыми родственниками было далеко больше полусотни. Пришлось «великих князей» разделить на разряды, и настоящими «великими князьями» стали признаваться только дети и внуки царствующего императора; остальные были лишь «князья крови императорской» и назывались просто «высочеством» а не «императорским высочеством». Пришлось, — что было еще более чувствительно, — ввести пайки и «карточную систему». Прежде всякого члена царского дома обеспечивали в меру его «потребности», каждого снабжали так, что не только он мог жить «прилично», но и вся окружавшая его куча праздной челяди была сыта до-отвалу. Теперь, как ни богаты были «Романовы», для «приличного» житья всех без исключения уже нехватало. Обеспечение «в меру потребности» сменилось еще при Александре III определенной выдачей из семейных доходов: надо было по одежке протягивать ножки. При этом «князьям крови» доставалось уже содержание не выше дохода обыкновенного богатого помещика. Этим «по-царски» жить уже не приходилось.

И вот первому миллиардеру вселенной приходилось подумывать об увеличении своих миллиардов. Удельное ведомство, заведывавшее царскими имениями, на которое ложилась обязанность кормить и поить «Романовых», стало пускаться в разные предприятия: завело например торговлю винами из царских виноградников. За границей стали помещать «романовские» капиталы в разные предприятия. Между прочим упорно ходили слухи, что английская фирма Виккерс, изготовлявшая военные корабли, пушки, броню и т. п., имела «Романовых» в числе своих крупнейших пайщиков. Это любопытно в том отношении, что именно эта фирма снабжала японский флот, который мог таким образом расстреливать русские броненосцы из «романовских» пушек, — все-таки некоторого рода «отечественное производство». Но в общем и это были пустяки: широкая пасть «Романовых» могла бы проглотить десять Виккерсов с их доходами. И вот, как это часто бывает с разоряющимися помещиками, явился бес-искуситель и стал манить предприятием, выгодным выше всякого воображения. Это был некий отставной полковник Вонлярлярский — имя, никому конечно из читателей этой книжки неизвестное, но вполне заслуживающее стать историческим; Витте определял этого отставного полковника как «дельца самого низкого сорта», — попросту это был жулик и аферист, какие всегда вертятся около разоряющихся богатых бар. Явился он в 1898 г., как раз когда Дальний Восток благодаря Витте вошел в моду, и подал через царского зятя, великого князя Александра Михайловича, записку, где указывалось, что нет ничего легче, как обогатиться несметными будто бы сокровищами, которые таят в себе недра Кореи41. Вонлярлярский писал: «1) что в Корее действует обычное право, на основании которого в стране частной собственности нет и все земли принадлежат императору (корейскому); 2) что есть возможностъ завладеть Кореей, получив концессию на различные ее богатства, которые еще не расхищены иностранцами» (!); что там уже есть лесная концессия Бринера, «которая дает возможность отправить экспедицию в Корею под предлогом осмотра лесов ».

Что такое Корея? Это в те времена была наиболее близкая соседка России, непосредственно граничившая с Уссурийской областью, столица которой — Владивосток — лежит всего в нескольких десятках километров от корейской границы. Прежде полунезависимое королевство, вассал Китая, с 1895 г., после японско-китайской войны, Корея стала «независимой империей», на самом деле не имевшей уже никакой самостоятельности: в ней сменялись господства то русского, то японского влияния. Русское министерство иностранных дел признавалось позже в одной секретной записке, что « судьба Кореи, как будущей составной части Российской империи, в силу географических и политических условий была заранее нами предопределена». На этом основании, — рассказывает дальше та же записка, — русские дипломаты и отклонили предлагавшийся Японией в 1896 г. раздел Кореи: это значило бы «добровольно связать свою свободу действий в будущем». Правда, два года спустя, после захвата Россией Порт-Артура, пришлось пойти на уступки: Россия обязалась «не создавать препятствия» «преобладанию Японии в сфере торгово-экономических предприятий» в Корее; но, как с торжеством сообщает та же записка, это было явное надувательство со стороны русской дипломатии. Ибо никакими русскими «торгово-экономическими предприятиями» в Корее тогда и не пахло, Россия отдавала, можно сказать, один воздух, а получала в обмен столь реальные вещи, как незамерзающие гавани Южной Манчжурии.

И вот, как нарочно, «торгово-экономическое предприятие», да еще принадлежащее самим «Романовым», в это самое время и появилось на свет в Корее. Притом «предприятие» вовсе не сводилось к какой-то жалкой лесной концессии на р. Ялу, о чем так много шумели в 1905—1906 гг. русские газеты: эта концессия была только предлогом к захвату Кореи, — о такую мелочь, как лесная концессия, «Романовы» не стали бы и рук марать. Дело шло о захвате целой страны, немного меньше Италии, в 228 тыс. кв. км пространства с населением больше 10 млн. человек. Но «Романовым» нужны были собственно не земли и не люди, — и того и другого было и в России достаточно. Чудеса рассказывались о минеральных богатствах Кореи, о золотых россыпях, о залежах руды, каменного угля и т. п. На разработку этих всех богатств крупному чиновнику дворцового ведомства, — все дело велось как «семейное» дело «Романовых», — стоявшему во главе экспедиции, и удалось получить от корейского императора концессию. В этом, по признанию русской дипломатии, заключалась «основная цель», к которой стремился названный чиновник: «привлечением в Корею русских и иностранных капиталов для разработки богатейших рудников и россыпей дворцового ведомства (корейского) помешать переходу этих угодий в японские руки ».

Итак официальная дипломатия формально обещала «не создавать препятствий», а не состоявший ни в каких дипломатических списках личный доверенный Николая II явился в Корею, чтобы «помешать». Это двуличие не могло не быть тотчас же разгадано японцами и не могло не обострить отношений между двумя странами до крайности. В воздухе тотчас же запахло войной; это было еще в 1899 г. Следующее, до начала войны, пятилетие наполнено отчаянными попытками и русского министерства иностранных дел и в особенности Витте оттянуть войну, а Николай II со свойственным ему тихим упрямством все напирал да напирал на свое «торгово-экономическое» предприятие. Вонлярлярского давно оттерли на задний план люди более ловкие, но той же самой породы: придворный хлыщ Безобразов, возведенный Николаем в звание «статс-секретаря» (нечто вроде министра без портфеля), и морской офицер Абаза, которого Николай сделал адмиралом. В Корею понемногу вводились русские войска: солдаты под видом «рабочих» офицеры под видом «приказчиков» или смотрителей за работами. Все это делалось конечно в довольно мизерных размерах: большой отряд замаскировать было бы нельзя, — японцы со своей стороны ответили бы посылкой отряда, и столкновение было бы неизбежно. Не удавалось пробраться и далеко вглубь от русской границы; о россыпях и рудниках пока что говорили, а на деле разрабатывали именно лесную концессию вдоль р. Ялу (отделявшей Корею от Манчжурии). В то же время Япония вооружалась не менее лихорадочно, чем Россия. Ясно было, что без настоящей большой войны, одним мелким мошенничеством, Кореи не получишь.

Безобразов и К° на эту воину и толкали, заранее уверенные в ее «победном конце». Но Витте держался довольно долго, находя себе поддержку в военном министре Куропаткине. Тот, участник русско-турецкой войны 1877—1878 гг., хорошо помнивший к тому же русско-германское столкновение (см. выше), понимал одну войну — из-за Константинополя, на дороге к которому видел одного врага — немцев. Каждый батальон, каждая батарея, отправленные на Дальний Восток, ослабляли оборону на Висле, — этого Куропаткину было достаточно, чтобы быть противником всякой дальневосточной авантюры42. К несчастью своему и Витте, Куропаткин не отличался решительностью ни на поле битвы, ни в многочисленных «совещаниях», которые Николай созывал по поводу своего любимого «предприятия». У него хватало мужества объяснить царю, что война с Японией обойдется почти в миллиард рублей золотом и в 30 тыс человеческих жизней (на самом деле она обошлась вдвое дороже), и намекнуть, что таких жертв Корея не стоит. Но когда он видел, что Николай стоит на своем, он, как послушный солдат, вытягивал руки по швам и говорил: «А впрочем, как прикажете!» А у Николая насчет миллиардов — казенных, собранных с народа, а не из собственного «романовского» кармана — и человеческих жизней, крестьянских или рабочих, было свое мнение. У него слюнки текли при мысли о тех миллиардах, которые потекут в этот самый «романовский» карман из Кореи, и он даже в умиление впадал, созерцая будущую картину своего обогащения. Он заранее соглашался поделиться доходами и, совершенно уподобляясь старозаветному купцу, который после удачного мошенничества вешал колокол на свою приходскую церковь, письменно обещал «излишки» своих корейских доходов употребить на «постройку православных храмов». А главное, что ослабляло сопротивление Витте и Куропаткина, — это была их собственная политика. Оба они, один ради завоевания дальневосточного рынка, другой из-за своих колонизационных планов, не могли оставить Манчжурию. Между тем, если с Японией спор шел из-за Кореи, — с Англией и Соединенными штатами столкновения происходили именно из-за Манчжурии. Деньги же на войну Япония могла получить только от англичан и американцев: столкновение с последними было важнее столкновения с Японией.

Целый ряд причин задерживал однако же и Николая, помимо нерешительного сопротивления Витте и Куропаткина. Сибирская дорога не была еще вполне закончена: даже в 1904 г., когда война уже началась, самый трудный участок, кругом Байкала, только еще достраивался, и через Байкал войска приходилось перевозить на ледоколах. Большой русский флот, — ясно было, что войну с Японией, морской державой, вести без флота нельзя, — также не был еще готов: четыре самые сильные броненосца поспели только к маю 1905 г., чтобы погибнуть в водах Цусимского пролива. Порт-Артур также далек еще был от того, чтобы стать «неприступной крепостью», — такой оценке он опять-таки не соответствовал еще и в 1904 г. Наконец очень скоро после начала корейского «предприятия» обнаружилось, что мы и в Манчжурии-то еще не стоим твердой ногой. Одних договоров и концессии оказывалось мало, чтобы стать хозяевами в этой китайской провинции. Смирные китайцы, лопотавшие что-то на каком-то непонятном языке, возбуждали презрение у русских «колонизаторов». С ними «не церемонились», — даже Витте в своем всеподданнейшем отчете Николаю II о поездке на Дальний Восток не мог скрыть, как безобразничают русские войска в Манчжурии: грабежи, убийства, насилия над женщинами были здесь самым обычным делом. Надо сказать, что русские здесь не были исключением, — Китай грабили понемножку все: одновременно с захватом русскими Порт-Артура англичане захватили Вей-Хай-Вей, а немцы — Киао-Чао. Когда летом 1900 г. в Китае разразилось восстание против «иноземных дьяволов», оно сейчас же передалось и на Манчжурию. Построенная часть железной дороги была почти начисто разрушена. Манчжурию пришлось завоевывать. Завоевание это сопровождалось жестокостями уже совершейно неописуемыми: тысячи китайцев были утоплены в р. Амуре, масса деревень разграблена, сожжена, — словом, после этого китайцы, до тех пор бывшие врагами японцев, готовы были оказать этим последним какую угодно услугу, лишь бы те выгнали русских. Даже то, что японцы в эту так называемую китайскую войну 1900 г. тоже «усмиряли» китайцев (японские войска бок-о-бок с русскими, а также английскими, французскими, германскими, американскими и т. д. брали Пекин), было забыто и прощено после русского похода по Манчжурии.

Последний толчок к войне дало внутреннее положение России: могучим союзником, решившим спор Витте и Безобразова в пользу последнего, оказался Плеве. Мы видели, что к 1903 г. ему удалось несколько запугать русскую интеллигенцию и несколько развратить русского рабочего. Но он не мог не видеть, до какой степени все это ненадежно. Нужны были какие-то гораздо более сильные средства, чтобы отвести надвигавшийся прилив реврлюции куда-то в другую сторону. Народ, явно было, ненавидит все больше и больше «Романовых» и их приспешников. Нельзя ли направить эту ненависть на кого-нибудь другого?