Потом полились какие-то странные, но звучные слова на непонятном Андрею языке.
Слова эти складывались в размеренные строки.
Получалось что-то в роде монотонной песни. Она то усиливалась, то замирала, то обрывалась на минуту совсем, когда Якунька переводил дух и отдыхал от слишком громкого крика.
Андрей с удивлением посматривал то на Якуньку, то на тюленя. Тюлень был удивлен еще больше и высказывал все признаки самого большого любопытства. Он весь оборотился в сторону мальчиков, вертел головой, поднимался на передние ласты, вытягивал шею и даже, чтобы лучше видеть, взобрался на соседний бугорок. Скоро из ямки, на дне которой была отдушина, показались еще две нерпы. Они также выскочили на бугорки и смешно шевелили своими круглыми головами.
Якунька продолжал зазывать и без конца повторять свою однообразную песенку.
Вдруг он поперхнулся, закашлялся и с досадой сказал Андрею:
— Ты чего мне не помогаешь? Аль у тебя голоса нет?
— „Да я не пойму, чего ты там лопочешь. Я так не умею. Ты по-каковски это голосишь-то?“
— Да по-каковски? По-нашему, по-самоедски. Ну, слушай: я тебе по-вашему спою.
И он снова завел тот же заунывный мотив, приговаривая русские слова: