— Живы, — тяжело дыша, точно после быстрого бега, сказал Тихомолов. — До темноты пересидит там, выручим.
Весь батальон скопился у выхода из подвала. Подходили отдыхавшие, застёгивая на ходу гимнастёрки, проверяя затворы автоматов, узнавали, в чём дело, и вытягивали шеи, прислушиваясь к тихим звукам, несшимся с «ничейной» полосы. Все молчали, и только сестра заворожённо шептала.
— Только б уцелел, только б уцелел!
Вдруг снова рванули немецкие пулемёты.
— Ребята, вылез, — крикнул откуда-то сверху наблюдатель, — несёт!.. Эй, да ложись ты, ложись, чёртушка!..
— Лёг. Эх, неловко ему теперь ползти, видно его!
— Кабы один, а то с ребёнком. Ох, подшибут…
— Связной, пулемётчикам — огонь по амбразурам, самый плотный!
Но уже и без этой команды всё вновь затряслось, заклокотало от бешеной пулемётной стрельбы. Пространство над развалиной было вкривь и вкось пропорото, рассечено, прошито пулевыми трассами. Казалось просто невероятным, что в этой кипевшей свистами атмосфере может сохраниться что-то живое. Но сержант был жив. Он медленно полз, и наблюдатели сообщали:
— За глыбу засел, ребёнка качает… Опять пошёл, не терпится ему…