Он долго кричал на всю тюрьму. Потом спросил тихо: «Так вы…»

Я кивнула головой. Я вся дрожала, зубы мои выбивали дробь.

«Ну, успокойтесь, — сказал он, — и говорите только честно: мне конец?»

«Если ничего не скажете, — расстреляют», — сказала я, и мы опять испытующе посмотрели друг на друга.

«Жаль, очень жаль, мало я пожил, а как хочется жить!.. Ну, ступайте, ступайте отсюда».

«Не надо ли что передать туда?» — спросила я.

«У вас очень измученные глаза, я вам почти верю, — ответил он. — Почти. И всё-таки не надо, ничего я вам не скажу, так лучше и вам и мне — и прощайте, вы, девушка…» — он вздохнул и опять принялся ругать меня на всю тюрьму.

Меня душили слёзы. Такой человек! Такой человек! И ничем ему не поможешь… Я выбежала из камеры. Майор нетерпеливо шагал по коридору, он, вероятно, подслушивал нас, но по лицу я увидела, что он ничего не понял, кроме этих ругательных слов. Я еле держалась на ногах. Мне было всё равно. Майор, бледный от злости, играл скулами.

«Не плачьте, фрейлейн, вы на службе. Как только он перестанет быть нам нужным…» — он не договорил.

Я не помню, как вышла из тюрьмы.