IV
ВЪЕЗД ЦАРЯ ДМИТРИЯ ИВАНОВИЧА
— Да полно тебе сокрушаться-то, друг ты мой, Петр Михайлович! — говорил Федор Калашник Тургеневу. — Ведь тут уж никаким сокрушением ничего не возьмешь, не поправишь!
— Да не в том и дело! Не о том я и сокрушаюсь, Федя! — печально отвечал Тургенев другу. — Сокрушаюсь я о невинных жертвах людской злобы: о царе Федоре, о царевне Ксении… За что он погиб?.. За что она теперь муку лютую терпит?.. Да и что с ней будет!
— Говорят, что в дальний монастырь сошлют да там и постригут.
— Ох, Федя! Пускай бы келья! Ведь келья, что могила! Постригли бы ее, что погребли… А то страшно, страшно мне за нее: чует мое сердце, что ей недаром жизнь сохранили и что недаром стережет ее в своем доме старый бражник Рубец-Масальский.
— Не пойму я тебя, Петр Михайлович, в толк не возьму. Что же тебе страшно-то?
— А то, что царевну Ксению на посмеянье хотят отдать врагу-то Годуновых, царю-то новому на потеху, на…
Федор Калашник схватил его за руку.
— Что ты, в уме ли ты, Петр Михайлович! Да ведь Бог же есть над нами…