— Тебе, должно быть, угодил царь Борис, — язвительно заметил Шуйский, — тем, что брата твоего в бояре поднял, да и другой недавно окольничим же назван…
— Не верно метишь, князь Василий, — сказал Федор Никитич, покачав головою, — стрела твоя в Романовых не попадет и за живое нас не заденет! Мы к царю Борису в душу не лезем, не угодничаем перед ним, не льстим ему… Он брата Александра из кравчих сказал в бояре, а брата Михаила из стольников в окольничие не за чем иным, как чтобы зависть во всех вас разжечь да чтобы глаза отвесть от Годуновых — и только! А правду-то сказать — нам милости его не надобны, и почести его нам не прибавят чести…
— Да я не к тому и слово-то сказал, Федор Никитич, — отнекивался Шуйский, — не в обиду ведь… А только ради шутки!
— Ну, князь Василий, тут шутки не у места, коли ты речь повел о важном деле. Я шутить делами не умею.
— А я и в толк уж, право, не возьму… — заметил с досадою Голицын. — Начал ты издалека и разговор повел о наших правах боярских… Что же теперь виляешь!
— Не виляю я, князь Василий Васильевич! — начал опять сладкоречивый Шуйский. — Да видишь ли, чуть только я начал речь о деле, как Федор-то Никитич сразу и оборвал меня. Ну, я и на попятный…
— Что ж нам Федор Никитич! — сказал еще резче Голицын. — Чай, мы не хуже Романовых бояре! Вытряхивай, что есть за пазухой, все нам вали!
— Да я-то по душе хотел, бояре и князья! — оправдывался Шуйский. — Я созвал недаром вас, первых вельмож московских, чтобы с вами дело порешить. У вас просить совета…
Он, видимо, собирался с духом, оглянулся еще раз кругом и наконец решился промолвить:
— Чует мое сердце, что будет смута на Руси! Борису не сносить венца на голове… Не знаю, верить ли, а ходит слух… Будто близок конец его властительству… А если точно он лишится власти, за кого вы будете стоять, бояре?