— Ничего знать не знаю и ведать не ведаю, — отвечал, лукаво улыбаясь и моргая хитрыми глазками, князь Василий.
— Уж как же тебе не знать? — говорили ему бояре. — Ты теперь опять у царя в милости, в ближних боярах его состоишь, у царицы-инокини тоже небось ежедень бываешь.
— Так ведь, други вы мои, царь у меня не спрашивается, а царица мне не сказывает, откуда же мне знатье-то взять? — отшучивался Шуйский.
— Да полно тебе лукавить! — осадил его князь Хворостинин. — Ты напрямик скажи, что тебе ведомо? Ведь с Польшей переговаривается царь об невесте, о Мнишковне?
— Ну, переговаривается! А больше-то что? — отвечал Шуйский.
— Значит, он оттуда эту невесту сюда вывезет да на ней и женится.
— Может, женится, а может, и так время без женитьбы проведет, пока свои дела с Польшей не уладит.
— Значит, это пустое толкуют, будто на Ксению Борисовну жребий пал?
— А почем знать — пустое ли, — насупившись, отвечал Шуйский. — Говорят, на будущей неделе ее царской невестой объявят. И мудреного нет: она красавица писаная, ну и приколдовала его своими черными очами… А ведь царю над ней воля вольная.
Бояре решительно становились в тупик после подобной беседы с Шуйским, а тот, пользуясь минутой молчания и недоумений, быстро отходил от них и уклонялся от докучных вопросов.